Красота, игра, мастерство

Не существует того, что называют Искусством. Есть только художники.

— Эрнст Гомбрих

Художники вместо искусства#

Эрнст Гомбрих, австрийский искусствовед, эмигрировавший в Англию, в 1950 году выпустил «Историю искусства». Она стала самой читаемой книгой об искусстве в мире и выдержала шестнадцать изданий. Гомбрих начинает её с вызова: искусства как отдельной сущности, которую можно определить и измерить, нет. Есть люди, которые в разные эпохи и в разных местах расписывали стены, строили храмы, высекали статуи, и каждый решал конкретную задачу, стоявшую перед ним и его заказчиком.

Эта мысль переворачивает привычный взгляд на прошлое. Египетский художник рисовал человека с головой в профиль, глазом анфас, плечами прямо и ногами снова в профиль вовсе не от неумения. Он хотел передать не то, что видит глаз, а то, что известно о человеке: каждую часть тела в самом узнаваемом виде. Греки в V веке до нашей эры поставили другую задачу: показать тело в движении. Так появились ракурс и контрапост, поза, в которой вес тела лежит на одной ноге, а плечи и бёдра наклонены в разные стороны. Средневековые мастера снова пожертвовали иллюзией ради ясности священной истории: важная фигура крупнее, потому что важнее, а не потому, что ближе. Возрождение вернулось к иллюзии и построило линейную перспективу, которую Брунеллески проверял опытами, а Альберти описал в трактате «О живописи». Импрессионисты отказались от перспективной точности, чтобы поймать свет и мгновенное впечатление.

Главное открытие Гомбриха касается того, как художник вообще видит. Никто не рисует «с натуры» с чистого листа. Сначала усваиваешь схему, то, как рисовали до тебя, а потом поправляешь её, сверяясь с тем, что перед глазами. Ошибки старых мастеров поэтому повторяются из поколения в поколение: гравюра с носорогом Дюрера двести лет кочевала по учебникам, хотя сам Дюрер живого носорога не видел и снабдил его панцирем, похожим на рыцарские латы. Восприятие устроено так же: мозг выдвигает догадку, ощущения её уточняют. Художник умеет заметить расхождение между догадкой и натурой и не отмахнуться от него.

Цвет#

Иоханнес Иттен, преподаватель школы Баухаус, в книге «Искусство цвета» свёл многолетний опыт в систему. Он построил цветовой круг из двенадцати цветов: три основных, три составных из них и шесть промежуточных. И описал семь видов контраста: по тону, по светлоте, тёплого и холодного, дополнительных цветов, симультанный, по насыщенности и по площади. Симультанный контраст удивляет больше всех: серый квадрат на красном фоне кажется зеленоватым, а на зелёном красноватым. Глаз сам достраивает дополнительный цвет, которого на бумаге нет. Похожий эффект виден, если полминуты смотреть на красный квадрат, а потом перевести взгляд на белую стену: проступит зелёное пятно.

Контраст по площади показывает, что гармония поддаётся расчёту. Иттен, вслед за Гёте, приписывает цветам «вес» по светлоте: жёлтый самый лёгкий и яркий, фиолетовый самый тёмный. Чтобы они уравновешивали друг друга, жёлтого должно быть примерно втрое меньше, чем фиолетового. Поэтому на картинах маленькое жёлтое пятно может удержать целое тёмное поле.

Иттен считал, что цветовая гармония подчиняется законам, которые можно изучить, но у каждого человека есть и свой цветовой строй. Он просил студентов составлять композиции по интуиции и замечал, что их выбор часто совпадает с их внешностью и темпераментом. Цвет рождается на стыке физики, где свет — это электромагнитные волны разной длины, и психологии, где те же волны превращаются в радость, тревогу или покой.

Дизайн, который не замечают#

Робин Уильямс в «Дизайне. Книге для недизайнеров» свела основы графической композиции к четырём принципам: контраст, повтор, выравнивание и близость. Первые буквы английских названий складываются в неприличное слово, и автор признаётся, что так их легче запомнить. Элементы, связанные по смыслу, должны стоять рядом. Всё на странице должно быть выровнено по какой-то линии. Повторяющиеся элементы создают единство. Разное должно различаться сильно, потому что слабый контраст выглядит как ошибка. Эти правила годятся для визитки и презентации и сразу делают результат лучше.

Стив Круг в книге «Не заставляйте меня думать» переносит ту же логику на сайты и приложения. Пользователь не читает страницу, он сканирует её взглядом, ищет то, что похоже на нужное, и нажимает на первое подходящее. Он не разбирается, как устроен интерфейс, а продирается через него. Хороший интерфейс поэтому очевиден: каждая кнопка говорит, что она делает, и человеку не приходится задумываться ни на секунду. Это прямое применение быстрого мышления, которое Канеман назвал системой 1. Дизайнер, вынуждающий пользователя включить медленное мышление, проигрывает.

Эллен Луптон и Дженнифер Филлипс в «Графическом дизайне. Базовых концепциях» и Ричард Пулин в двух томах «Школы дизайна», «Макет» и «Шрифт», показывают, как из этих правил вырастает профессиональная дисциплина: модульная сетка, иерархия заголовков, ритм пустого места. Типографы любят сравнение, которое в 1930 году предложила Беатрис Уорд: шрифт подобен хрустальному бокалу, который должен показывать вино, а не себя. Лучший шрифт — тот, которого читатель не замечает, как лучший перевод не ощущается переводом.

Рисовать может каждый#

Бетти Эдвардс в книге «Откройте в себе художника» утверждает, что рисовать может научиться любой. Мешает ему не отсутствие таланта, а привычка рисовать то, что знает, вместо того, что видит. Взрослый, рисующий лицо, почти всегда помещает глаза слишком высоко, в верхней трети головы. На самом деле глаза лежат на середине её высоты: над ними лоб и волосы занимают столько же места, сколько под ними нос, рот и подбородок. Человек рисует выученный в детстве символ, «голову-овал с глазами наверху», а не ту голову, что перед ним.

Эту ловушку красиво описал Антуан де Сент-Экзюпери в начале «Маленького принца». Шестилетний рассказчик рисует удава, проглотившего слона, а взрослые видят на рисунке шляпу и советуют заняться географией. Взрослые видят ожидаемое, ребёнок нарисовал то, что знает. Художнику нужно третье умение: увидеть то, что на самом деле перед ним.

Эдвардс предлагает упражнения, которые обманывают привычку. Перерисовать рисунок, перевёрнутый вверх ногами: мозг не узнаёт предметы, перестаёт подсовывать символы, и копия выходит удивительно точной. Рисовать не предмет, а пространство вокруг него. Рисовать контур, не глядя на бумагу. Свои методы Эдвардс объясняла популярной тогда теорией о левом и правом полушарии, которая оказалась сильно упрощённой. Но упражнения работают, и объяснение, скорее всего, то же, что у Гомбриха: художнику приходится бороться с готовыми схемами в собственной голове. Книги Джованни Чиварди о рисовании фигуры человека дают следующий шаг: пропорции в «головах», каркас скелета, мышцы под кожей. Прописи каллиграфии учат тому же на уровне линии: рука повторяет один и тот же штрих, пока он не станет ровным, и только потом буквы начинают складываться в живой почерк.

Музыка#

Стинг в автобиографии «Разбитая музыка» рассказывает о детстве в рабочем городке на севере Англии, где его отец развозил молоко, а в конце улицы строили корабли. Музыка стала для него способом выбраться, и книга заканчивается как раз там, где начинается слава. Интереснее всего в ней годы ученичества: игра в джазовых клубах за гроши, бесконечные репетиции, работа школьным учителем днём. «Антология The Beatles» рассказывает похожую историю: до всемирной славы была гамбургская школа, когда юные музыканты месяцами играли в клубах портового квартала по нескольку часов за ночь. Грег Брукс в книге «Фредди Меркьюри. Жизнь его словами» собрал интервью певца, и в них тот же мотив: эффектная лёгкость на сцене держится на упрямой, почти занудной работе в студии. Путеводители по музыке Queen и Pink Floyd и «Иллюстрированная история рок-музыки» Джереми Паскаля показывают ту же картину с разных сторон. За каждым успехом стоят тысячи часов в подвалах и гаражах.

Музыка, пожалуй, самое загадочное из искусств. Она почти ничего не изображает и при этом вызывает сильнейшие чувства. Пифагор находил в созвучиях целочисленные отношения: октава — один к двум, квинта — два к трём, кварта — три к четырём. Дуглас Хофштадтер в «Гёделе, Эшере, Бахе» показывает, как в канонах Баха мелодия, повторяясь и поднимаясь на тон, возвращается к началу, и видит в этом образ странной петли, той же, что в математике и сознании. Нейробиологи обнаружили, что музыка задействует систему награды, те же контуры, что отвечают за удовольствие от еды. Дофамин выделяется уже в ожидании любимого места, до того, как оно прозвучало. Удовольствие во многом рождается из игры с предсказанием: композитор строит ожидание, а потом то оправдывает его, то обманывает.

Шахматы#

Шахматы стали лабораторией, на которой психологи изучали мастерство. Голландский психолог Адриан де Гроот в 1940-х годах показывал игрокам разного уровня позицию на несколько секунд и просил восстановить её по памяти. Гроссмейстеры восстанавливали почти безошибочно, любители путались. Позже Уильям Чейз и Герберт Саймон повторили опыт, расставив фигуры случайно, как в партии они стоять не могут, и преимущество мастеров почти исчезло. Их память оказалась самой обычной. Они видели не отдельные фигуры, а знакомые конфигурации, фрагменты тысяч сыгранных и разобранных партий, как опытный читатель видит слова, а не буквы.

Отсюда и советы великих учителей. Хосе Рауль Капабланка в «Учебнике шахматной игры» предлагал начинать не с дебютов, а с эндшпилей: когда на доске мало фигур, сила каждой видна лучше всего. Эмануил Ласкер, остававшийся чемпионом мира двадцать семь лет, в своём учебнике смотрит на шахматы как на борьбу, где решают ходы, характер и умение навязать сопернику неудобную игру. Арон Нимцович в «Моей системе» дал имена явлениям, которые сильные игроки чувствовали интуитивно: блокада проходной пешки, перестраховка важного пункта, игра против слабого поля. Александр Котов описал, как гроссмейстер считает варианты: строит мысленное «дерево» ходов, проходит каждую ветвь один раз и не возвращается к ней, чтобы не терять времени. Бобби Фишер учит на задачах, где надо найти ход, и ученик постепенно накапливает те самые конфигурации. Юрий Авербах и Михаил Бейлин в «Путешествии в шахматное королевство» знакомят с игрой так, что правила сразу связываются со стратегическими идеями.

Литература заметила и обратную сторону мастерства. В «Шахматной новелле» Стефана Цвейга на борту лайнера сталкиваются чемпион мира, ограниченный человек, кроме шахмат ничего не знающий, и пассажир, который выучил игру в одиночном заключении по единственной попавшей ему в руки книге. В «Защите Лужина» Владимира Набокова гениальный шахматист видит в шахматных узорах весь мир, и этот мир постепенно становится для него тесным. Обе книги о цене полной поглощённости одним делом.

Шахматы дали и самый наглядный пример того, как машина обошла человека. В 1997 году компьютер Deep Blue выиграл матч у Гарри Каспарова. Через двадцать лет программа AlphaZero, которую обучили только игрой сама с собой, за несколько часов обошла сильнейшие шахматные программы и нашла идеи, которых люди не видели за столетия. Популярность шахмат среди людей при этом только выросла. Машины не отменили игру, а стали для людей тренерами.

Бильярд: геометрия, которую чувствует рука#

Бильярд кажется игрой для отдыха, но за зелёным сукном стоит вполне строгая физика. Первым её всерьёз описал французский механик Гаспар-Гюстав Кориолис, тот самый, чьё имя носит сила инерции во вращающихся системах: в 1835 году он выпустил математическую теорию бильярдной игры. Простейший закон знаком каждому, кто играл: шар отскакивает от борта так, что угол падения равен углу отражения. Но это верно лишь в первом приближении. Борт пружинит, сукно тормозит, и главное, шар может вращаться.

Вращение превращает игру в искусство. Удар выше центра даёт накат: битый шар после столкновения катится дальше вслед за прицельным. Удар ниже центра даёт оттяжку: шар возвращается назад. Удар сбоку, винт, меняет угол отскока от борта. Если шар без вращения скользит и попадает в прицельный точно в лоб, он останавливается на месте, отдав всю скорость, как в школьной задаче о столкновении одинаковых шаров. При ударе вскользь шары расходятся почти под прямым углом, а катящийся шар отклоняется гораздо меньше. Опытный игрок не считает эти углы, он их видит, как гроссмейстер видит позицию.

В русской пирамиде крупные шары, около 68 миллиметров, а лузы лишь немногим шире шара, поэтому игра требует ювелирной точности. Забить можно любой шар, в том числе битый. Отсюда два главных удара: «чужой», когда битый шар загоняет в лузу прицельный, и «свояк», когда в лузу после столкновения уходит сам битый шар. В американском пуле лузы почти вдвое шире шаров, и игра строится на выходах и порядке шаров, а в снукере стол больше, шары мелкие и решает долгое планирование серии.

В. В. Лазарев назвал свою книгу «Бильярд — игра разума и силы воображения», и название точное: перед ударом игрок мысленно проигрывает траекторию обоих шаров и то, где битый остановится для следующего удара. Сам удар держится на концентрации и ритуале: стойка, мост из пальцев, несколько пробных движений кием, выдох. Подробные разборы ударов, правил и техники собраны на сайте «бильярд-от-а-до-я.рф». Бильярд наглядно показывает, что мастерство живёт в теле: знать про угол отражения может каждый, а положить шар в узкую лузу от двух бортов можно только после тысяч ударов.

Осознанная практика#

Во всех этих историях, о рисунке, музыке, шахматах и бильярде, видна одна закономерность, которую психолог Андерс Эрикссон назвал осознанной практикой. Мастерство растёт не от количества повторений, а от их качества. Надо работать на границе своих возможностей, на задачах чуть сложнее тех, что уже получаются, получать немедленную обратную связь и исправлять ошибки. Тот, кто сто раз играет одну и ту же лёгкую пьесу, не растёт; тот, кто двадцать раз разбирает трудный такт, растёт. Условия почти дословно совпадают с условиями потока у Михая Чиксентмихайи: ясная цель, задача по силам с небольшим запасом, быстрый отклик.

С телом это работает так же. Терри Лафлин в «Как рыба в воде» учит плавать не через силу гребка, а через экономичность: большая часть сил пловца уходит на борьбу с сопротивлением воды, и тот, кто научился лежать ровно и скользить, плывёт быстрее с меньшими усилиями. Николай Романов в методе позы предлагает похожий подход к бегу. Оба исходят из того, что технику надо разбирать по частям и чувствовать каждое движение, а не накручивать километры вслепую.

Мария Конникова в «Величайшем блефе» поставила опыт на себе. Психолог, не знавшая даже старшинства покерных комбинаций, под руководством чемпиона Эрика Сайдела меньше чем за два года дошла до победы в крупном турнире. Метод был тот же: разбирать каждую сыгранную раздачу, оценивать решение отдельно от результата и не путать везение с умением.

Миямото Мусаси в «Книге пяти колец» писал, что тысяча дней тренировок называется ковкой, а десять тысяч дней — шлифовкой. Цифра не случайно перекликается с популярным «правилом десяти тысяч часов». Талант при этом существует: Сергей Савельев в «Изменчивости и гениальности» показывает, насколько по-разному устроен мозг у разных людей и как редко совпадает сочетание задатков, которое даёт гения. Без тысяч часов правильной практики дарование так и остаётся возможностью.

Литература давно знает героя, который строит себя ремеслом. Джек Лондон в «Мартине Идене» описал матроса, который решил стать писателем и учится этому с нуля: ночами разбирает чужие рассказы, заучивает слова, рассылает рукописи и получает их обратно. Ричард Бах в «Чайке Джонатане Ливингстоне» рассказал притчу о чайке, которой полёт интереснее добычи: пока стая дерётся за рыбу, Джонатан снова и снова пробует новый вираж, падает в воду и поднимается опять. Эрнест Хемингуэй сформулировал свой «принцип айсберга»: если писатель хорошо знает то, о чём пишет, он может многое опустить, и читатель всё равно почувствует скрытые под водой семь восьмых. Опустить можно только то, что знаешь досконально.

Зачем красота и игра#

Красота и игра кажутся роскошью, без которой можно прожить. Однако все известные человеческие культуры рисовали, пели, танцевали и играли. Детёныши животных играют в охоту и драку, оттачивая навыки, которые понадобятся всерьёз. Нидерландский историк Йохан Хёйзинга назвал человека «человеком играющим» и показал, что суд, поэзия, война с её правилами и даже философия выросли из игры. Игра создаёт безопасное пространство для проб и ошибок. Искусство позволяет поделиться переживанием, которое не передать словами. А мастерство, в чём бы оно ни проявлялось, приносит то особое удовлетворение, которое Абрахам Маслоу называл самоактуализацией: человек становится тем, кем может быть.

Египетский художник три тысячи лет назад рисовал глаз анфас на голове в профиль, ребёнок рисует голову с глазами под самой макушкой, гроссмейстер видит на доске узор, которого не видит новичок, игрок в пирамиду чувствует угол, который не успел бы вычислить. Все они смотрят на мир через схемы. Разница лишь в том, сколько раз схему сверили с натурой и поправили. Где-то сейчас подросток в сотый раз переставляет фигуры по партии из старого учебника, и никто не знает, что из этого выйдет.