Мудрость

У человека можно отнять всё, кроме одного: последней свободы человека, свободы выбирать своё отношение к любым обстоятельствам.

— Виктор Франкл

Император в походной палатке#

Марк Аврелий правил Римской империей с 161 по 180 год. Почти всё его правление прошло в войнах на Дунае против германских племён и в борьбе с эпидемией чумы, которую легионы принесли с Востока. По вечерам в походной палатке император записывал мысли, обращённые к самому себе, причём писал не на латыни, языке власти и армии, а по-гречески, на языке философии. Публиковать их он не собирался: это был дневник, упражнение в самовоспитании. Рукопись сохранилась случайно и дошла до нас под названием «К себе самому», или «Размышления».

Это, пожалуй, единственная в истории книга, где самый могущественный человек своего времени откровенно пишет о том, как трудно ему быть хорошим человеком. «С утра говори себе наперёд: встречусь с суетным, неблагодарным, наглым, лживым, завистливым, необщительным. Всё это случилось с ними по незнанию добра и зла». Марк напоминает себе, что слава пройдёт, что через несколько поколений его забудут, что тело смертно, а жизнь коротка. Он повторяет это не из уныния, а чтобы не цепляться за то, что не имеет цены, и сосредоточиться на том, что в его власти: на собственных суждениях и поступках.

Марк Аврелий был стоиком. В первой книге «Размышлений», где он перечисляет, чему научился у каждого из близких, император благодарит учителя Юния Рустика за то, что тот дал ему прочесть записи бесед Эпиктета. Школа стоиков возникла в Афинах около 300 года до нашей эры: её основатель Зенон учил в Расписном портике, по-гречески «стоя», откуда и название. В Риме её главными учителями стали Сенека, воспитатель Нерона, и Эпиктет, бывший раб, хромой, по преданию, от побоев хозяина, открывший школу после освобождения. Сенека оставил «Нравственные письма к Луцилию» и трактат «О скоротечности жизни», где спорит с жалобой на краткость отпущенного срока: жизнь не коротка, это мы делаем её короткой, раздавая время на пустое. Император и раб учили одному и тому же, и это, может быть, лучшее доказательство того, что учение не зависело от положения в обществе.

Знать, что не знаешь#

Стоики считали себя наследниками Сократа, и начало этой линии стоит вспомнить. По рассказу Платона в «Апологии Сократа», дельфийский оракул объявил, что нет человека мудрее Сократа. Сократ удивился и пошёл проверять: расспрашивал политиков, поэтов, ремесленников, людей с репутацией знатоков. Каждый что-то знал, но каждый считал, что знает и то, чего не знает. Сократ заключил, что превосходит их лишь в одном: он отдаёт себе отчёт в собственном незнании. Отсюда ходячая формула «я знаю, что ничего не знаю», которую сам Сократ в таком виде не произносил, но смысл передан верно.

В «Государстве» Платон дал этой мысли образ пещеры. Узники с детства прикованы так, что видят только тени на стене, и принимают их за саму реальность. Тот, кого освободили и вывели к свету, сначала слепнет от солнца и лишь постепенно понимает, что тени были отражениями. Вернувшись, он уже не может соревноваться с остальными в угадывании теней, и они смеются над ним. Мудрость в этом образе — болезненный выход из привычной картины мира, за который не обязательно благодарят. Психологи сегодня описывают обратное явление сухими графиками: чем меньше человек знает о предмете, тем увереннее он о нём судит.

Дихотомия контроля#

Массимо Пильюччи, философ и биолог, в книге «Как быть стоиком» объясняет, почему древняя философия переживает второе рождение. Её сердцевина — дихотомия контроля, которую сформулировал Эпиктет. Его ученик Арриан записал беседы учителя и составил краткое «Руководство», и оно открывается именно ею: из всего, что существует, одно в нашей власти, другое нет. Одни вещи в нашей власти: суждения, намерения, желания и поступки. Другие не в нашей: тело, имущество, репутация, должность, чужие поступки, погода, исход дела. Страдание, по Эпиктету, происходит оттого, что мы путаем одно с другим: хотим управлять тем, что нам не подвластно, и упускаем то, что подвластно.

Пильюччи приводит пример лучника, восходящий к Цицерону. Лучник может выбрать лук, тренироваться, прицелиться, выпустить стрелу в нужный момент. Всё это зависит от него. Но как только стрела покинула тетиву, порыв ветра может отклонить её, а мишень сдвинуться. Стоик делает всё, что может, и принимает исход спокойно, потому что его цель — выстрелить хорошо, а не обязательно попасть. Игроки в покер и инвесторы приходят к тому же правилу на собственных деньгах: решение надо оценивать по тому, насколько оно было разумным при известных тогда сведениях, а не по тому, как легли карты.

Стоики придумали упражнения, удивительно похожие на современные психологические техники. Негативная визуализация: мысленно примерить потерю того, что имеешь, чтобы ценить его сейчас и не быть раздавленным утратой. Взгляд сверху: увидеть себя и свои заботы с высоты, крошечными на фоне города, страны, Земли, как на снимке «Вояджера», где наша планета занимает меньше пикселя. Вечерний разбор дня: что я сделал хорошо, в чём ошибся, что сделаю иначе. Добровольный дискомфорт: иногда есть простую пищу и спать на жёстком, чтобы не зависеть от удобств. Основатели когнитивной терапии Альберт Эллис и Аарон Бек прямо называли стоиков своими предшественниками. Их главный принцип повторяет Эпиктета: людей расстраивают не вещи, а их суждения о вещах. Ту же дихотомию в XX веке уложили в молитву, которую обычно приписывают американскому богослову Рейнгольду Нибуру и которую читают на встречах анонимных алкоголиков: дай мне спокойствие принять то, что я не могу изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость отличить одно от другого.

Марк Мэнсон в «Тонком искусстве пофигизма» пересказывает ту же мысль языком XXI века. Запас внимания и сил у человека ограничен, и вопрос не в том, как избежать проблем, а в том, какие проблемы выбрать. Тот, кто переживает обо всём сразу, от чужих лайков до погоды, остаётся без сил на то, что действительно зависит от него. Звучит грубо, но под этой грубостью лежит Эпиктет.

Фрэнк Герберт вложил стоическую дисциплину в «Дюну». Юный герой, проходя испытание болью, повторяет литанию против страха: «Я не должен бояться. Страх — убийца разума». Страх в ней не запрещён, его нужно пропустить сквозь себя и посмотреть, что останется. Это почти дословно стоическое различение чувства и суждения о нём.

Четыре добродетели#

Стоики не были холодными людьми без чувств, как иногда думают. Они различали разрушительные страсти, вроде гнева, зависти и страха, и здоровые чувства, вроде радости, дружбы и заботы. Цель была не подавить чувства, а не дать ложным суждениям превратить их в страсти. Утешая друга, у которого умер близкий человек, Сенека писал, что глаза не должны оставаться сухими, но и слёзы не должны литься без меры: плакать можно, рыдать без конца нельзя.

Главными добродетелями стоики считали четыре, и список этот они унаследовали от Платона, который в «Государстве» строил на них идеальный город. Мудрость — умение отличать хорошее от плохого и безразличного. Мужество — готовность делать правильное вопреки страху. Справедливость — правильное отношение к другим людям. Умеренность — мера во всём, в еде, в желаниях и в гневе. Внешние блага, деньги, здоровье и славу, стоики называли безразличными: их можно предпочитать, но человека они не делают ни хорошим, ни плохим. Хорошим его делает только добродетель, и только она целиком в его власти.

Этика стоиков была обращена к миру, а не от мира. Марк Аврелий считал себя гражданином космополиса, мирового города, в котором все люди связаны, как члены одного тела. «Что не полезно рою, то не полезно и пчеле». Он не удалялся от дел, а правил, воевал, судил, заботился о подданных. Стоицизм был философией для деятельных людей, и потому его так охотно читают сегодня те, кто управляет людьми и деньгами.

В поисках смысла#

Виктор Франкл, венский психиатр, в 1942 году был отправлен вместе с семьёй в лагерь Терезиенштадт, потом в Освенцим и в лагеря под Дахау. Его жена, родители и брат погибли. Сам он выжил и в 1946 году за девять дней продиктовал книгу, которую в русском переводе издали под названиями «Сказать жизни "Да!": психолог в концлагере» и «Человек в поисках смысла».

При поступлении в Освенцим у Франкла отобрали рукопись первой книги, зашитую в подкладку пальто. Позже он вспоминал, что желание восстановить её помогало ему держаться, и в тифозном бараке он набрасывал её по памяти на обрывках бумаги. Первая часть книги рассказывает о лагере глазами психолога. Франкл описывает три фазы: шок при поступлении, апатию, когда человек перестаёт чувствовать, чтобы выжить, и тяжёлое состояние после освобождения. Он замечает, кто выживал. Не всегда самые сильные физически. Чаще те, у кого было ради чего жить: человек, надеявшийся увидеть жену, учёный, который хотел закончить книгу, мать, думавшая о ребёнке. Когда человек терял будущее, он быстро угасал. Франкл любил повторять слова Ницше: у кого есть зачем жить, тот выдержит почти любое как.

Главный вывод Франкла вырос из этих наблюдений. Даже в лагере, где у человека отняли имя, одежду, семью и будущее, у него оставалась последняя свобода: выбирать, как отнестись к происходящему. Одни заключённые становились зверями, другие отдавали последний кусок хлеба. Обстоятельства не определяли человека полностью. Стивен Кови позже сделал из этой мысли первый из своих семи навыков: между стимулом и реакцией есть промежуток, и в нём живёт наш выбор.

Хемингуэй в «Старике и море» сказал о том же языком прозы: «Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения. Человека можно уничтожить, но его нельзя победить». Старый рыбак, восемьдесят четыре дня возвращавшийся без улова, снова выходит в море, и повесть о том, как человек сохраняет достоинство, что бы ни случилось.

Логотерапия#

Из лагерного опыта Франкл вывел свою психотерапию и назвал её логотерапией, от греческого «логос», смысл. Фрейд считал главным стремлением человека стремление к удовольствию, Адлер — к власти. Франкл утверждал, что главное стремление человека — стремление к смыслу. Когда оно не находит удовлетворения, возникает «экзистенциальный вакуум»: скука, апатия, ощущение пустоты, которое люди заполняют развлечениями, деньгами, властью или зависимостями.

У логотерапии есть и вполне практические приёмы. Самый известный — парадоксальная интенция. Человеку, который боится покраснеть или вспотеть на людях и от этого страха потеет ещё сильнее, Франкл предлагал нарочно постараться вспотеть как можно сильнее и показать окружающим, на что он способен. Попытка вызвать симптом нарочно, да ещё с юмором, разрывает замкнутый круг ожидания и страха. Франкл видел в этом проявление той же свободы: человек способен отстраниться от самого себя и даже посмеяться над своей тревогой.

Где искать смысл? Франкл называл три пути. Через дело, которое создаёшь: работу, творчество. Через встречу: любовь к другому человеку, переживание красоты, природы, искусства. И через отношение к неизбежному страданию, когда ничего нельзя изменить, но можно выбрать, как его нести. Смысл, по Франклу, нельзя придумать, его можно только найти, и он всегда конкретен: это смысл не жизни вообще, а вот этой ситуации, вот этого дня. Жизнь задаёт вопросы, и человек отвечает на них поступками.

Франкл предостерегал от погони за счастьем. Счастье нельзя сделать целью, оно приходит как побочный результат служения делу или человеку. Чем упорнее гонишься за удовольствием, тем вернее оно ускользает. Михай Чиксентмихайи в «Потоке» пришёл к тому же с другой стороны: самые счастливые часы люди проводят не в отдыхе, а в трудном деле, которое полностью их поглощает.

Олдос Хаксли в «О дивном новом мире» довёл противоположную идею до предела. Его мировое государство обеспечило всем удовольствие: работу по силам, развлечения без перерыва, таблетку сомы от любой грусти. Страдания там почти нет, но нет и смысла, и читателю этот благополучный мир кажется страшнее открытой тирании. Хаксли словно проверил тезис Франкла от обратного.

Счастье по Шопенгауэру#

Артур Шопенгауэр, мрачнейший из немецких философов, написал на удивление практичную книгу «Афоризмы житейской мудрости». Он делит всё, что определяет судьбу человека, на три части: что человек есть, что он имеет и что он представляет в глазах других. Люди тратят жизнь на второе и третье, на имущество и репутацию, хотя счастье почти целиком зависит от первого: от здоровья, характера, ума, способности занять себя. Отсюда его знаменитое замечание, что девять десятых нашего счастья основано на здоровье. Мысль близка к стоической дихотомии: чужое мнение не в нашей власти, а то, чем мы являемся, во многом в ней.

Рэй Далио, основатель одного из крупнейших инвестиционных фондов, в «Принципах» свёл свой опыт к формуле: боль плюс размышление равно прогресс. Каждую ошибку он предлагает записывать, разбирать и превращать в правило, чтобы не наступать на те же грабли. Это тот же вечерний разбор дня, который Марк Аврелий вёл в палатке, только вместо пергамента база заметок.

Путь воина#

Брюс Ли, мастер боевых искусств и актёр, в записях, изданных как «Дао Джит Кун До», соединил дзен-буддизм, даосизм и собственный опыт бойца. Его знаменитый совет, повторённый и в интервью: будь как вода. Вода не имеет формы и принимает форму сосуда. Налей её в чашку, она станет чашкой. Вода может течь, а может крушить. Ли отвергал жёсткие стили, где ученик годами заучивает фиксированные приёмы, и предлагал брать полезное, отбрасывать бесполезное и добавлять своё.

Эта мысль повторяет Миямото Мусаси, который в «Книге пяти колец» советовал не иметь любимого оружия и любимой стойки, потому что привязанность к форме делает бойца предсказуемым. Разные традиции, стоицизм, логотерапия, путь воина, приходят к похожему: свобода человека во внутреннем, а не во внешнем; принимать то, что нельзя изменить, и действовать там, где можно; жить в настоящем, не цепляясь за прошлое и не растворяясь в тревоге о будущем.

Мудрецы в романах#

Литература показывает мудрость чаще через путь, чем через изречения. Лев Толстой провёл Пьера Безухова в «Войне и мире» через светские кутежи, масонскую ложу, хозяйственные реформы и войну, и каждый раз Пьер думал, что нашёл ответ, пока жизнь не опровергала его. Мудрость у Толстого приходит не из книг, а из встречи с простыми людьми и с тем, что нельзя изменить. Лис в «Маленьком принце» Сент-Экзюпери говорит самую короткую формулу этой мудрости: «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».

Аркадий и Борис Стругацкие в «Трудно быть богом» поставили вопрос, который мудрость задаёт себе постоянно. Земной историк Румата живёт на планете, застрявшей в жестоком средневековье, всё знает о её будущем, вооружён лучше любого местного рыцаря и при этом обязан не вмешиваться. Что делать человеку, который понимает больше окружающих, и даёт ли знание право решать за других? Повесть не даёт простого ответа, и в этом её честность.

Мудрость бывает и с улыбкой. У Терри Пратчетта в цикле о Плоском мире ведьма матушка Ветровоск почти не пользуется магией. Её главный инструмент она называет «головологией»: умение понять, чего человек боится и во что верит, и сказать ему ровно то, что нужно. Джозеф Кэмпбелл в «Тысячеликом герое» показал, что мифы всех народов рассказывают одну историю: герой уходит из привычного мира, проходит испытания и возвращается с даром, которым может поделиться. Мудрость в этой схеме — то, что герой приносит обратно.

Фридрих Ницше в «Так говорил Заратустра» описал три превращения духа: дух становится верблюдом, который несёт груз чужих ценностей, потом львом, который говорит этим ценностям «нет», и наконец ребёнком, который начинает заново и говорит жизни «да». Удивительно, что «да» жизни через шестьдесят лет скажет и Франкл, вышедший из лагеря.

Что остаётся#

Мудрость отличается от знания. Можно прочитать все книги, о которых шла речь на этих страницах, и не стать мудрее. Мудрость начинается тогда, когда знание меняет поведение: когда, зная о регрессии к среднему, перестаёшь ругать человека за случайную неудачу; зная, как работает стресс, отключаешься от бесконечной тревоги; зная о склонности видеть желаемое, спрашиваешь себя, не видишь ли только то, что хочешь; зная о дихотомии контроля, перестаёшь мучиться тем, что от тебя не зависит.

Марк Аврелий записал это короче всех: «Больше уже не рассуждать о том, каков он, хороший человек, а быть таким».