Деньги и экономика

Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов.

— Адам Смит

Булавочная фабрика#

Адам Смит, шотландский профессор моральной философии, в 1776 году выпустил «Исследование о природе и причинах богатства народов», и с этой книги принято отсчитывать экономическую науку. Смит начинает с булавочной фабрики. Один рабочий, который сам делает булавку целиком, изготовит в лучшем случае двадцать штук в день. Но если разделить работу на восемнадцать операций — один тянет проволоку, другой выпрямляет, третий режет, четвёртый заостряет, — то десять человек сделают сорок восемь тысяч булавок в день, почти пять тысяч на каждого. Разделение труда умножает производительность в сотни раз.

Разделение труда требует обмена. Если я делаю только булавки, мне нужно менять их на хлеб, одежду и жильё. Смит показывает, что обмен, основанный на личной выгоде, создаёт порядок, которого никто не планировал. Мясник продаёт мясо не из любви к покупателю, а ради заработка, но в результате все сыты. Каждый, преследуя собственный интерес, «невидимой рукой» направляется к цели, которая не входила в его намерения, — к общему благу. Эта фраза стала самой знаменитой в экономике, хотя в «Богатстве народов» она встречается всего один раз.

Смита часто изображают апостолом ничем не ограниченного рынка, и это неверно. Он написал и «Теорию нравственных чувств», где главным двигателем человеческого поведения называл сочувствие. Он не доверял купцам, которые, собравшись вместе даже ради веселья, по его словам, неизменно заканчивают заговором против публики о повышении цен. Он считал, что государство должно заниматься обороной, правосудием, строительством дорог и образованием для бедных. Рынок у Смита не отменяет морали, а работает внутри неё.

Политическая экономия#

Смит, Рикардо и Маркс называли свою науку политической экономией, и слово «политическая» стояло там не для красоты. Вопрос о том, кто владеет землёй, кто устанавливает налоги и чьи интересы защищает закон, для них был частью экономики. Привычное сегодня слово «экономикс» вошло в обиход только с «Принципами экономической науки» Альфреда Маршалла в 1890 году, когда дисциплина захотела стать похожей на физику и оставить политику за дверью.

Ленин в полемике о профсоюзах 1920–1921 годов сформулировал: «Политика есть самое концентрированное выражение экономики». Формула работает и в обратную сторону: экономика каждой страны — сгусток её политики, застывший в законах о собственности, налогах и тарифах. Советский учебник «Политическая экономия» 1954 года и работа Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» были попыткой построить хозяйство, в котором политическое решение заменяет рынок целиком. Опыт показал пределы такого подхода, но и обратная мечта, о рынке, вовсе свободном от власти, остаётся мечтой.

Александр Аузан в «Экономике всего» пересказывает модель американского экономиста Мансура Олсона, которая объясняет, откуда вообще берётся государство с точки зрения выгоды. Кочующий бандит грабит деревню дочиста и уходит. Стационарный бандит, осевший на одном месте, понимает, что выгоднее брать не всё, а постоянную долю, и даже защищать деревню от других грабителей: так налог вырастает из дани, а правитель — из главаря. Сергей Гуриев в «Мифах экономики» показывает обратную сторону той же связи. Он разбирает расхожие утверждения, которые повторяют газеты и политики, и раз за разом выясняется, что за экономическим заблуждением стоит чей-то политический интерес, которому это заблуждение выгодно.

Капитал#

Через девяносто лет после Смита Карл Маркс опубликовал первый том «Капитала» и увидел в рыночной экономике другое. Смит смотрел на обмен, Маркс заглянул в мастерскую. Рабочий продаёт капиталисту свою рабочую силу за заработную плату, которой хватает на жизнь. Но за рабочий день он создаёт стоимость большую, чем получает. Разницу, прибавочную стоимость, присваивает капиталист. Отсюда прибыль, а из прибыли накопление капитала, который вкладывается в новые машины и ещё большее число рабочих.

Маркс предсказывал, что конкуренция будет вытеснять мелких хозяев, богатство сосредоточится у немногих, рабочие обнищают и в конце концов свергнут систему. Многие его прогнозы не сбылись: рабочие в развитых странах разбогатели, а революции произошли в аграрных странах, где капитализма почти не было. Но его анализ того, как капитализм постоянно революционизирует производство, разрушая старые отрасли и порождая новые, как он превращает в товар всё, включая землю и человеческое время, как он проходит через циклы подъёмов и кризисов, остаётся одним из самых глубоких.

Неравенство#

Тома Пикетти в «Капитале в XXI веке» вернулся к вопросу Маркса с данными, каких у Маркса не было: налоговыми записями за двести лет примерно по двадцати странам. Его главный вывод сводится к формуле r > g. Если доходность капитала, r, выше темпа роста экономики, g, то богатство тех, у кого капитал уже есть, растёт быстрее, чем доходы остальных, и неравенство увеличивается. Исторически доходность капитала держалась около четырёх-пяти процентов, а экономический рост в большинстве эпох был ниже.

Почему же в середине XX века неравенство резко сократилось? Пикетти отвечает: из-за катастроф. Две мировые войны и Великая депрессия уничтожили крупнейшие состояния, а высокие налоги, введённые, чтобы за войну заплатить, не дали им быстро восстановиться. Послевоенное «золотое время» среднего класса было исключением, а не правилом. С 1980-х неравенство снова растёт и в некоторых странах приближается к уровню начала XX века. Пикетти предлагает глобальный налог на капитал и сам признаёт, что это утопия.

В следующей большой книге, «Капитал и идеология», Пикетти делает шаг, который возвращает экономику к политике. Каждое неравное общество, от сословной Франции до рабовладельческого Юга США и современных демократий, по его словам, держится на идеологии, объясняющей, почему распределение справедливо. Неравенство не падает с неба и не следует из законов природы: его конструируют законы о собственности, налогах и образовании, и его можно перестроить. Оппоненты спорят с данными и выводами Пикетти, но вопрос он поставил так, что обойти его уже невозможно.

Как устроена экономика#

Ха-Джун Чанг, экономист из Кембриджа, в книге «Как устроена экономика» напоминает, что экономика не физика. В ней нет единственно правильной теории. Есть несколько школ — классическая, марксистская, неоклассическая, кейнсианская, австрийская, институциональная, поведенческая, — и каждая видит часть правды. Неоклассическая хорошо объясняет, как рынки распределяют ресурсы. Кейнсианская объясняет, почему рынки иногда застревают в безработице и почему государство может помочь, тратя больше в кризис. Австрийская выдвигает на первый план предпринимателя и опасность планирования. Поведенческая показывает, что люди не так рациональны, как предполагают модели, и систематически ошибаются в одну и ту же сторону.

Чанг особенно любит разрушать мифы. Богатые страны, утверждает он, разбогатели не благодаря свободной торговле, а защищая свою промышленность пошлинами, пока она не окрепла. Британия и США в XIX веке были самыми протекционистскими странами мира, а потом, став сильными, начали проповедовать свободу торговли остальным. Чанг называет это «отбрасыванием лестницы»: забравшись наверх, отталкиваешь лестницу, чтобы никто не залез следом. Чарльз Уилан в «Голой экономике» делает работу попроще и не менее полезную: объясняет без единой формулы, что такое рынок, стимулы, производительность и почему одни профессии оплачиваются в сотни раз лучше других.

Что такое деньги#

Феликс Мартин в книге «Деньги. Неофициальная биография» начинает с острова Яп в Микронезии. Его жители пользовались деньгами в виде громадных каменных дисков, фей, некоторые высотой в человеческий рост. Камни были такими тяжёлыми, что их не передвигали: при сделке все просто знали, что теперь этот камень принадлежит другому. Однажды при перевозке один камень утонул, и островитяне продолжали считать его ценностью, потому что все знали, что он лежит на дне.

Мартин делает вывод: деньги — не вещь, а система учёта долгов и взаимных обязательств, а монеты и купюры — лишь жетоны этой системы. Это совпадает с мыслью Харари о воображаемых порядках и с тем, что показали шумерские таблички: среди первых записей человечества много долговых расписок. Деньги работают, пока люди верят, что другие их примут. Когда вера исчезает, как в Германии 1923 года, когда цены удваивались каждые несколько дней, деньги превращаются в бумагу, которой топят печи. Чарльз Уилан в «Голых деньгах» продолжает с другого конца: объясняет, как центральные банки управляют этим доверием, почему умеренная инфляция полезнее нулевой и чем опасна попытка решить политические проблемы печатным станком.

Илья Ильф и Евгений Петров в «Золотом телёнке» поставили над деньгами смешной и жестокий эксперимент. Подпольный миллионер Корейко служит скромным счетоводом за сорок шесть рублей в месяц и прячет свои миллионы в чемодане, потому что в стране, где всё распределяет государство, потратить их открыто невозможно. Деньги, которые нельзя ни на что обменять, оказываются просто бумагой. Терри Пратчетт в «Делай деньги» заходит с противоположной стороны: обаятельному мошеннику поручают городской банк и монетный двор, и весь роман вертится вокруг вопроса, должна ли за бумажной купюрой лежать золотая гиря или достаточно того, что люди верят городу.

Эрнандо де Сото в «Загадке капитала» показал, что за деньгами стоит право собственности. Его команда попыталась зарегистрировать маленькую швейную мастерскую на окраине Лимы по всем правилам и потратила на это 289 дней, работая по шесть часов в день. Бедняки в развивающихся странах владеют домами и участками, но без бумаг эти активы — «мёртвый капитал»: их нельзя заложить, продать постороннему или использовать для кредита. Богатые страны отличаются от бедных не тем, что у них больше вещей, а тем, что их вещи превращены в признанные всеми права.

Работа и время#

Дэвид Гребер, антрополог, в книге «Бредовая работа» обращается к другой стороне экономики. Он собрал сотни свидетельств людей, которые признаются, что их работа бессмысленна: они перекладывают бумаги, составляют отчёты, которые никто не читает, изображают занятость. Гребер утверждает, что таких должностей в развитых экономиках очень много, и это противоречит представлению о рынке как о безжалостном оптимизаторе. Его данные спорны, но наблюдение задело многих, потому что узнали себя.

Вики Робин и Джо Домингес в «Кошельке или жизни» предлагают простую и неприятную арифметику. Деньги, по их словам, — это жизненная энергия, на которую мы обмениваем часы своей жизни. Посчитайте настоящую почасовую ставку: вычтите из зарплаты дорогу, рабочую одежду, обеды в кафе и отдых, без которого не восстановиться, а к рабочим часам прибавьте время на всё это. Ставка обычно падает в разы, и каждая покупка начинает измеряться часами жизни. Книга не учит богатеть, она учит замечать, сколько стоит то, что мы покупаем.

Рынки и пузыри#

Роберт Шиллер, нобелевский лауреат, в «Иррациональном оптимизме» показывает, что финансовые рынки подвержены массовым настроениям, как толпа Лебона. Цены на акции и жильё растут не потому, что растёт их реальная ценность, а потому, что все ожидают дальнейшего роста, и ожидания сбываются, пока не перестают. Первое издание книги вышло весной 2000 года, на самой вершине пузыря интернет-компаний, второе в 2005-м предупредило о пузыре на рынке жилья США. В «Нарративной экономике» Шиллер идёт дальше: экономикой управляют истории, которые распространяются как эпидемии. «Цены на жильё никогда не падают», «на этот раз всё иначе», «биткоин станет новыми деньгами». Истории заражают, достигают пика и угасают, а за ними следуют цены.

Джордж Сорос, один из самых успешных спекулянтов в истории, в «Кризисе мирового капитализма» описывает то же явление через понятие рефлексивности. Участники рынка не сторонние наблюдатели: своими действиями они меняют реальность. Если все верят, что компания надёжна, ей легко получать кредиты, и она действительно становится надёжнее. Если все начинают сомневаться, кредиты исчезают, и сомнения сбываются. Равновесие, которое предполагает экономическая теория, на реальных рынках скорее исключение. Джеймс Уэзеролл в «Физике фондового рынка» рассказывает, как физики, от Башелье с его случайным блужданием до Мандельброта с тяжёлыми хвостами распределений, пытались описать те же рынки статистикой.

Лучше всего психологию рынка передают книги, написанные изнутри. «Воспоминания биржевого спекулянта» Эдвина Лефевра, вышедшие в 1923 году, — слегка замаскированная биография Джесси Ливермора, который несколько раз сколачивал и терял состояния. Главная мысль героя: на Уолл-стрит нет ничего нового и быть не может, потому что спекуляция стара как горы, и меняются только имена. Теодор Драйзер в «Финансисте» показывает того же зверя в романной форме. Его юный герой часами смотрит на аквариум, где омар день за днём подбирается к кальмару, и делает из этого вывод о том, как устроен мир.

Инвестор#

Уоррен Баффет, которого Элис Шрёдер описала в биографии «Уоррен Баффет. Лучший инвестор мира», показывает, что на этих рынках можно выигрывать не спекуляцией, а терпением. Его учитель Бенджамин Грэм учил покупать акции так, как покупаешь долю в бизнесе: изучать компанию, оценивать её реальную стоимость и покупать, только когда цена заметно ниже, с запасом прочности. Рынок у Грэма — мистер Рынок, маниакально-депрессивный партнёр, который каждый день предлагает купить или продать вам свою долю по разной цене. Иногда он в эйфории и просит слишком много, иногда в отчаянии и отдаёт почти даром. Его настроение не обязательно учитывать, но им можно пользоваться.

Баффет добавил к этому любовь к компаниям с «широким рвом», устойчивым преимуществом перед конкурентами, и готовность держать их десятилетиями. Его совет обычному инвестору прост и почти скучен: покупать дешёвые индексные фонды и не суетиться. Большинство профессиональных управляющих, по статистике, не обыгрывают индекс. Нассим Талеб в «Одураченных случайностью» объясняет почему: среди тысяч управляющих кто-то обязательно будет выигрывать десять лет подряд по чистой случайности, как подбрасывающий монетку, и именно его объявят гением.

Роберт Кийосаки в «Богатом папе, бедном папе» переводит финансовую грамотность на язык притчи. У автора два отца: родной, образованный чиновник, всю жизнь работавший ради зарплаты, и отец друга, бросивший школу предприниматель, который стал богачом. Главный урок богатого папы — покупать активы, которые приносят доход, а не пассивы, которые его съедают, и заставить деньги работать на себя. Книгу критикуют за упрощения и сомнительные советы, но различение активов и пассивов оказалось полезным для миллионов читателей. Алексей Марков в «Хулиномике» рассказывает о финансовых рынках весело и без благоговения. Он объясняет, как устроены акции, облигации, фонды и деривативы, и главное, почему большинство частных инвесторов теряют деньги: они покупают на пике эйфории, продают в панике и платят слишком много комиссий.

Цифровое золото#

В 2008 году человек или группа под псевдонимом Сатоси Накамото опубликовали короткую статью о системе электронных денег, которой не нужен ни банк, ни государство. Биткоин решил задачу, над которой бились криптографы: как не дать одну и ту же цифровую монету потратить дважды без центрального посредника. Андреас Антонопулос в «Осваиваем биткойн» объясняет устройство. Все транзакции записываются в общий журнал, блокчейн, копии которого хранятся у тысяч участников. Новые записи добавляются блоками, и чтобы добавить блок, нужно решить трудную вычислительную задачу. Подделать историю можно, только обладая большей вычислительной мощностью, чем все честные участники вместе.

Биткоин можно рассматривать как эксперимент, проверяющий мысль Мартина о деньгах как системе доверия. Здесь доверие к банку заменено доверием к математике и открытому коду. Сторонники видят в нём цифровое золото и защиту от инфляции, критики — пузырь и инструмент спекуляции. Как бы то ни было, криптовалюты показали, что сама природа денег может быть предметом технического конструирования, а государства тут же напомнили, что вопрос о деньгах всегда остаётся вопросом о власти.

Экономика как взгляд#

Стивен Левитт и Стивен Дабнер во «Фрикономике» показывают, что экономическое мышление применимо далеко за пределами денег. Экономика у них — наука о стимулах, о том, как люди получают то, что хотят. Почему в США преступность пошла вниз примерно через двадцать лет после легализации абортов? Почему учителя подделывают тесты учеников? Почему рядовые торговцы наркотиками живут с мамами? Ответы всегда в том, какие стимулы действуют на людей. Помня о стимулах, можно предсказать, как человек поступит, лучше, чем слушая, что он говорит.

Айн Рэнд в «Атланте, расправившем плечи» придумала мир, где предприниматели и инженеры, уставшие от того, что плоды их труда распределяют другие, однажды просто перестают работать. Роман прямолинеен и полон длинных речей, но задаёт тот же вопрос, что Фрикономика, только с другой интонацией: что случится, если у тех, кто создаёт богатство, исчезнет стимул его создавать? Невидимая рука Смита, как оказалось, работает только внутри видимых правил, и кто пишет эти правила, тот и решает, куда она потянется.