Вера, миф и мораль

Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звёздное небо надо мной и моральный закон во мне.

— Иммануил Кант

Истории, которые держат мир#

Все известные человеческие общества рассказывали истории о происхождении мира, о богах и героях, о том, что хорошо и что плохо. Археологи находят захоронения с украшениями, охрой и тщательно уложенными телами, сделанные десятки тысяч лет назад, и это значит, что уже тогда люди думали о том, что бывает после смерти. Харари в книге «Sapiens. Краткая история человечества» называет религию одним из главных воображаемых порядков: общая вера позволила миллионам незнакомых людей доверять друг другу и действовать сообща, чего не умеет ни одна стая шимпанзе.

У этого доверия есть простой механизм. Человек, уверенный, что за ним наблюдают, ведёт себя честнее. В британском эксперименте на университетской кухне, где чай и кофе оплачивали через кассу честности, в те недели, когда над кассой висела картинка с человеческими глазами, денег оставляли почти втрое больше, чем в недели с картинкой цветов. Бог, который видит всё, оказывается очень полезным изобретением: он делает каждого свидетелем самого себя.

Платон в «Государстве» подошёл к тому же вопросу с обратного конца. Его Главкон рассказывает о пастухе Гигесе, нашедшем кольцо, которое делает владельца невидимым. Гигес соблазняет царицу, убивает царя и захватывает власть. Будет ли кто-нибудь справедлив, спрашивает Главкон, если его никто не видит? Весь дальнейший диалог Сократ пытается доказать, что справедливость нужна самому человеку, а вовсе не одним его соседям.

Но свести религию и мораль к общественной пользе значит упустить главное. Мифы и священные тексты отвечают на вопросы, на которые наука не отвечает и, может быть, ответить не может: зачем жить, как жить, что делать со страданием и смертью. Ниже собраны ответы, которые давали люди, и книги, где эти ответы изложены лучше всего.

Мифы Греции#

Николай Кун в «Легендах и мифах Древней Греции» пересказал греческую мифологию так, что поколения советских и российских школьников знали Геракла, Персея и Одиссея лучше, чем героев собственной истории. Греческие боги удивительно человечны: ревнуют, ссорятся, обманывают, влюбляются в смертных. Зевс бесконечно изменяет Гере, Гера мстит его возлюбленным, Эрида подбрасывает на пир золотое яблоко с надписью «прекраснейшей», три богини спорят, кому оно достанется, и из этого спора вырастает Троянская война.

За сюжетами греческих мифов легко пропустить мысль. Прометей украл у богов огонь для людей и был прикован к скале, где орёл клевал его печень: это история о цене знания и о том, что прогресс всегда кого-то пугает. Пандора открыла сосуд, из которого вылетели все беды, и на дне осталась только надежда. Кстати, у Гесиода это большой глиняный сосуд для зерна и вина, а «ящиком» он стал благодаря неточному латинскому переводу эпохи Возрождения. Нарцисс влюбился в собственное отражение и угас от тоски. Эдип пытался уйти от предсказанной судьбы и именно этим её исполнил. Сизиф вечно вкатывает в гору камень, который снова скатывается вниз.

Из этих сюжетов выросла добрая часть нашего словаря. Мы говорим «нарциссизм», «эдипов комплекс», «ящик Пандоры», «сизифов труд», «ахиллесова пята», «панический страх» (от бога Пана) и редко вспоминаем, что каждое из этих слов когда-то было целой историей. Психология XX века, ища имена для того, что творится внутри человека, взяла их у греков, потому что лучших образов не нашлось.

Гомеровская «Одиссея» остаётся лучшим способом увидеть мифологическое мышление изнутри. Одиссей десять лет добирается домой с войны, и каждый эпизод его пути, от пещеры циклопа до острова сирен, читается как испытание определённой добродетели: хитрости, терпения, самообладания, верности. Боги вмешиваются в ход событий, но решения принимает человек, и за каждое решение он платит сам.

Тысячеликий герой#

Американский исследователь мифологии Джозеф Кэмпбелл в книге «Тысячеликий герой» сравнил мифы и сказки множества народов и увидел в них одну историю, которую назвал мономифом. Герой живёт в обыденном мире и получает зов к приключению. Сначала он отказывается, потом встречает наставника и пересекает порог, за которым начинается неведомое. Там его ждут испытания, союзники и враги. Он спускается в самое страшное место (пещеру, подземный мир, чрево кита), переживает символическую смерть и возрождение, получает награду и возвращается домой с даром, который меняет его мир.

Этот путь проходят Одиссей, Моисей, Будда, Иисус, Геракл, Иван-царевич, а в XX веке Люк Скайуокер: Джордж Лукас прямо признавал, что писал сценарий «Звёздных войн», опираясь на Кэмпбелла. Голливудские сценаристы с тех пор держат схему мономифа под рукой как рабочий инструмент, и зритель, ничего о ней не знающий, безошибочно чувствует, когда фильм её нарушает.

Сам Кэмпбелл видел в мономифе карту внутреннего пути, по которому проходит всякий человек, переживающий серьёзную перемену: подросток, становящийся взрослым, человек после утраты, учёный, пробивающийся к открытию. Психотерапевты этой картой охотно пользуются. Стивен Гиллиген и Роберт Дилтс в книге «Путешествие героя» превратили этапы мономифа в упражнения: где в вашей жизни звучит зов, кто ваш наставник, какой порог вы боитесь переступить. Юнгианский аналитик Джеймс Холлис в книге «Под тенью Сатурна» читает мужские психологические травмы через мифологические образы. Сатурн, пожирающий собственных детей, оказывается точной метафорой отцовской власти, от которой сын должен однажды уйти.

Библия#

Айзек Азимов в «Путеводителе по Библии» прошёл по Ветхому и Новому Завету книга за книгой и объяснил, что стоит за каждым текстом с точки зрения истории, географии и археологии. Кто такие филистимляне, где находилась Ниневия, какие события могли лечь в основу рассказа о потопе, почему в Евангелиях разные родословные Иисуса. Азимов, сам неверующий, пишет о Библии с большим уважением, видя в ней величайший памятник человеческой культуры.

Само слово «Библия» по-гречески означает «книги», во множественном числе, и название точное: Библия — собрание текстов, составленное за тысячу с лишним лет десятками авторов. В нём есть мифы о сотворении мира, законы, исторические хроники, пророчества, любовная поэзия «Песни песней», горькие размышления Екклесиаста о суете сует и книга Иова о страдании праведника, которому Бог отвечает картиной величия творения вместо объяснения. Новый Завет рассказывает о жизни и учении Иисуса и о первых христианских общинах. Нагорная проповедь с её «блаженны кроткие», «любите врагов ваших» и «подставь другую щёку» перевернула представления античного мира о силе и достоинстве.

Независимо от веры, Библия дала язык, на котором говорит европейская культура. «Не хлебом единым», «блудный сын», «глас вопиющего в пустыне», «камень преткновения», «каинова печать», «вавилонское столпотворение» давно стали частью обычной речи. Без знания Библии невозможно понять большую часть европейской живописи, музыки и литературы. Джон Мильтон в «Потерянном рае» пересказал историю грехопадения белым стихом, и его Сатана, гордый мятежник, готовый скорее царствовать в аду, чем служить на небесах, вышел таким убедительным, что читатели спорят о нём три с половиной века.

Ислам#

Режис Бланшер в книге «Коран» и Доминик Сурдель в «Исламе» рассказывают о третьей великой авраамической религии. Коран, по мусульманской вере, — прямое слово Бога, переданное пророку Мухаммаду через ангела Джибриля на протяжении двадцати трёх лет. Он написан ритмической рифмованной прозой, и мусульмане считают его непереводимым: перевод передаёт смысл, но не сам текст, который читают вслух и заучивают наизусть.

Бланшер показывает, как меняется тон Корана. Ранние мекканские суры, короткие и страстные, говорят о Судном дне, о величии Бога и о долге милосердия к сиротам и бедным. Поздние мединские, появившиеся, когда Мухаммад стал главой общины, длиннее и регулируют право, брак, наследство, войну. Ислам с самого начала был сразу верой, законом и общественным устройством, и в этом его важное отличие от раннего христианства, которое триста лет жило гонимым меньшинством внутри чужого государства.

Сурдель прослеживает, как из этой основы выросли течения ислама: суннизм и шиизм, разошедшиеся в споре о том, кто должен наследовать Пророку, и мистический суфизм, искавший Бога не в законе, а в личном опыте. Из той же основы выросла и цивилизация, которая сохранила для Европы Аристотеля и Птолемея, дала миру алгебру и десятичные цифры, построила обсерватории и больницы в то время, когда Париж и Лондон были большими деревнями.

Бог и мозг#

Мэтью Альпер в книге «Бог и мозг» предлагает биологическое объяснение религиозности. Человек, единственное животное, которое знает, что умрёт, должен был как-то справляться с этим знанием, иначе страх смерти парализовал бы его. По Альперу, эволюция снабдила нас склонностью к вере в высшие силы и бессмертие души как защитным механизмом, и отсюда универсальность религии во всех культурах.

Ричард Докинз в «Эгоистичном гене» ввёл слово «мем» для единицы культурной наследственности, которая копируется из головы в голову, как ген из клетки в клетку. Религиозные идеи он описывает как особенно живучие мемы. Идея адского огня, например, сама обеспечивает своё распространение: она пугает так сильно, что её передают детям, даже не задумываясь. Александр Никонов в «Опиуме для народа» идёт ещё дальше и считает религию пережитком и выгодным бизнесом организаций, которые ею управляют.

Художественная литература давно обыгрывает эту механику. У Терри Пратчетта в «Мелких богах» сила бога прямо зависит от числа верующих, и Великий бог Ом, некогда грозный, обнаруживает себя в теле черепахи, потому что по-настоящему в него верит лишь один простодушный послушник; остальные давно верят в церковь, а не в бога. В «Дюне» Фрэнка Герберта орден Бене Гессерит веками засевает отсталые планеты легендами и пророчествами, чтобы его сёстры при случае могли на них опереться. Миф здесь — заранее заготовленный рычаг. Роберт Хайнлайн в «Чужаке в стране чужой» показывает земные религии глазами человека, выросшего среди марсиан, и этот взгляд со стороны делает привычное странным. Из этого романа, кстати, пришло в английский язык слово «grok» («грокать», понимать что-то целиком, изнутри).

Этим объяснениям противостоит простой аргумент: то, что у веры есть биологическое основание, ничего не говорит ни о её истинности, ни о её ложности. У зрения тоже есть биологическое основание, и из этого не следует, что видимого мира не существует. Спор о том, есть ли Бог, остаётся вне компетенции нейробиологии. Зато она может объяснить, почему мистические переживания так похожи у людей разных вер и почему они возникают при определённых состояниях мозга: в долгой молитве, в посте, при медитации, в состоянии изнеможения.

Моральный закон#

Иммануил Кант в «Критике чистого разума» исследовал пределы знания и показал, что на некоторые вопросы (о Боге, о бессмертии души, о свободе воли) разум ответить не может: он способен с равной убедительностью доказать и тезис, и антитезис и запутывается в противоречиях. Опору Кант нашёл в другом месте, в «Критике практического разума». Мы не можем доказать свободу, но мы действуем как свободные существа, и в нас есть моральный закон, тот самый, которому он изумлялся наравне со звёздным небом.

Этот закон Кант сформулировал как категорический императив: поступай только согласно такому правилу, которое ты мог бы пожелать сделать всеобщим законом. Можно ли лгать ради выгоды? Если бы все лгали ради выгоды, никто никому не верил бы, и сама ложь стала бы бессмысленной. Значит, нельзя. Вторая формулировка: относись к человечеству, в своём лице и в лице другого, всегда как к цели и никогда только как к средству. Нанимать людей, покупать у них, пользоваться их помощью можно, но нельзя обращаться с ними как с вещами, забывая, что у них есть собственные цели и достоинство.

За две тысячи лет до Канта стоики пришли к морали, которой не нужны ни боги, ни награда. Марк Аврелий, римский император, писал в военных лагерях на Дунае заметки, которые мы знаем как «К себе самому»: не обещание рая, а ежедневное упражнение в том, чтобы делать своё дело хорошо, не гневаться на глупцов и помнить, что всё проходит. Массимо Пильюччи в книге «Как быть стоиком» переводит эту философию на современный язык. Её основа принадлежит Эпиктету: одни вещи в нашей власти (наши суждения, желания, поступки), другие нет (здоровье, репутация, чужие решения), и мудрость начинается с того, чтобы не путать одно с другим.

Смерть Бога#

Фридрих Ницше впервые произнёс знаменитое «Бог умер» в «Весёлой науке», а в «Так говорил Заратустра» сделал эту мысль отправной точкой целой книги. Он имел в виду культурное событие, а вовсе не атеистический лозунг: европейцы перестали по-настоящему верить, но продолжают жить по морали, которая держалась на вере. Когда до них дойдёт, что основания больше нет, наступит нигилизм, ощущение, что ничто не имеет смысла.

Ницше этому не радуется, а ищет выход. Его ответ — сверхчеловек, который сам создаёт ценности и говорит жизни «да», даже зная, что она будет повторяться вечно, со всеми своими страданиями. Христианскую мораль Ницше презирал как «мораль рабов», превращающую слабость в добродетель, а зависть к сильным в смирение. Его идеи потом страшно исказили нацисты, и немало для этого сделала его сестра, после смерти брата перекроившая его черновики. Сам Ницше презирал антисемитов и немецкий национализм. Его вопрос остался: откуда берутся ценности, если не с неба?

Один из самых сильных ответов дал человек, проверивший его на себе. Психиатр Виктор Франкл прошёл Освенцим и другие лагеря и в книге «Сказать жизни „Да!“: психолог в концлагере» описал, кто там выживал дольше. Чаще других держались люди, у которых было, ради чего жить: недописанная книга, надежда увидеть близких, ответственность за товарища. Франкл любил повторять мысль Ницше: тот, у кого есть «зачем» жить, выдержит почти любое «как». Смысл, по Франклу, нельзя получить готовым ни от бога, ни от государства. Его приходится находить самому, в деле, в любви и в том, как человек встречает неизбежное страдание.

Олдос Хаксли в «О дивный новый мир» показал общество, которое решило вопрос о смысле иначе. Бога там заменил Генри Форд: годы отсчитывают от выпуска его автомобиля, вместо креста чертят букву «Т», а вместо молитвы принимают таблетку сомы, которая снимает любую тоску. Все сыты, здоровы и довольны, и роман заставляет читателя почувствовать, что в этом благополучии чего-то страшно не хватает, хотя сформулировать, чего именно, совсем непросто.

Справедливость#

Гарвардский профессор Майкл Сэндел, чьи лекции о справедливости на Youtube слушали миллионы людей, в книге «Справедливость. Как поступать правильно» переводит эти вопросы на язык повседневных дилемм. Вагонетка несётся на пятерых рабочих. Можно перевести стрелку, и она убьёт одного. Большинство соглашаются. А если, чтобы остановить вагонетку, нужно столкнуть с моста толстого человека? Результат тот же, один погибший вместо пяти, но большинство отказываются. Почему?

Роберт Сапольски в «Биологии добра и зла» рассказывает, что увидели нейробиологи, когда положили людей, решающих эти задачи, в томограф. Когда речь о стрелке, работают в основном области холодного расчёта в лобной коре. Когда надо толкнуть человека руками, включаются центры эмоций, и расчёт проигрывает отвращению. Наша мораль оказывается набором разных систем, которые эволюция собрала в разное время, и они не всегда договариваются между собой.

Сэндел показывает, что за этими интуициями стоят разные этические традиции. Утилитаризм Бентама и Милля считает правильным то, что приносит наибольшее благо наибольшему числу людей, и тогда толстого человека надо столкнуть. Кант говорит, что человека нельзя использовать как средство, и тогда нельзя. Аристотель спрашивает, какой поступок соответствует добродетели и какова цель, ради которой существует та или иная практика. В книге «Что нельзя купить за деньги» Сэндел применяет эти вопросы к рынку. Можно ли продавать место в очереди, право на выброс углерода, донорские органы? Некоторые вещи, по Сэнделу, портятся, если их продавать: дружба, купленная за деньги, перестаёт быть дружбой.

Самый трудный вариант этого вопроса задали братья Стругацкие в «Трудно быть богом». Земной историк под именем дона Руматы живёт в средневековом королевстве на чужой планете. Он сильнее и умнее всех вокруг, видит костры, доносы и казни, и ему запрещено вмешиваться, потому что история, подстёгнутая извне, может пойти ещё хуже. Роман ничего не доказывает. Он оставляет читателя наедине с вопросом, на который нет ответа ни у Канта, ни у Бентама: что делает с человеком сила, которой он не имеет права воспользоваться, и где кончается невмешательство и начинается соучастие?