Война и разведка

Война — это путь обмана.

— Сунь-цзы

Победить не сражаясь#

Трактат «Искусство войны» приписывают китайскому полководцу Сунь-цзы, которого традиция относит к VI веку до нашей эры, а историки считают, что текст сложился немного позже, в эпоху Сражающихся царств. Он занимает несколько десятков страниц, и почти каждая фраза в нём стала афоризмом. Его изучают в военных академиях, бизнес-школах и на курсах переговоров, и это не мода: Сунь-цзы говорит о вещах, которые не зависят от оружия и эпохи.

Главная его мысль звучит парадоксально для книги о войне: лучшая победа та, что достигнута без сражения. Высшее искусство — разрушить замыслы противника, затем его союзы, затем его армию, и лишь в последнюю очередь, когда ничего другого не остаётся, штурмовать крепости. Сражение дорого, непредсказуемо и истощает даже победителя. Затяжная война ещё не принесла пользы ни одному государству.

Война, по Сунь-цзы, — путь обмана. Если ты силён, показывай слабость. Если близко, показывай, что далеко. Если противник раздражён, раздражай его ещё больше. Если он отдохнул, утомляй его. Нападай там, где тебя не ждут, выступай тогда, когда об этом не думают. И самая знаменитая фраза: знай противника и знай себя, и в сотне сражений ты не потерпишь поражения. Знаешь себя, но не знаешь противника — на одну победу придётся одно поражение. Не знаешь ни того, ни другого — будешь терпеть поражение в каждой битве. Последнюю главу трактата Сунь-цзы целиком отводит шпионам и считает, что деньги, потраченные на разведку, самые выгодные в военном бюджете: скупиться на них, когда армия стоит тысячи золотых в день, — верх бесчеловечности.

Стратагемы#

В Китае сложилась и другая традиция: свод из тридцати шести стратагем, коротких формул хитрости. Алексей Воеводин в книге «Стратагемы: стратегии войны, манипуляции, обмана» собрал их и показал, как они применяются в политике, бизнесе и повседневной жизни. «Обмануть императора, чтобы переплыть море»: скрыть цель за обыденностью. «Осадить Вэй, чтобы спасти Чжао»: вместо того чтобы помогать союзнику напрямую, ударить по тому, что враг ценит больше всего, и он сам снимет осаду. «Убить чужим ножом»: заставить третьих лиц сделать за тебя опасную работу. «Пустой город», «красавица», «бегство — лучший приём».

Многие стратагемы китайский читатель узнаёт по «Троецарствию» Ло Гуаньчжуна, роману XIV века о распаде империи Хань. Самый знаменитый эпизод связан с советником Чжугэ Ляном. Оставшись в городке почти без войска перед многократно превосходящей армией Сыма И, он велит распахнуть ворота, а переодетым солдатам мести улицы, а сам садится на стене играть на цитре. Осторожный противник, зная, что Чжугэ Лян никогда не рискует, решает, что внутри засада, и уводит армию. Стратагема сработала потому, что опиралась на репутацию: обман убедителен, когда совпадает с ожиданиями того, кого обманывают.

Стратагемы полезно знать и тем, кто не собирается никого обманывать. Узнав приём, легче его заметить, когда его применяют к тебе. Это те же устойчивые способы обойти бдительность, что Роберт Чалдини описал в принципах влияния, только записанные на две тысячи лет раньше и языком военачальников.

Путь меча#

Миямото Мусаси, самый знаменитый фехтовальщик Японии, по его собственным словам, провёл более шестидесяти поединков и ни одного не проиграл. В конце жизни, удалившись в пещеру, он написал «Книгу пяти колец». Её главы названы по стихиям: Земля, Вода, Огонь, Ветер, Пустота. Мусаси говорит о фехтовании, но его советы касаются всякого мастерства. Видеть далёкое как близкое и близкое как далёкое. Не иметь любимого оружия и любимой стойки, потому что привязанность к одному — слабость. Изучать все ремёсла, чтобы понять путь. Взгляд должен охватывать всё поле, а не один клинок противника.

Мусаси требует постоянной тренировки, «тысячу дней для ковки, десять тысяч дней для шлифовки», и современная психология мастерства с ним согласна: навык рождается из долгой практики с обратной связью, а не из одного озарения. Ещё выше он ставит пустоту — состояние ума, свободного от страха и предвзятости, когда тело действует раньше, чем успевает возникнуть мысль. Это описание очень похоже на поток Чиксентмихайи, а Питер Уоттс в «Ложной слепоте» доводит ту же интуицию до предела: может быть, сознание вообще лишнее звено, которое только запаздывает и мешает.

В русском издании «Книга пяти колец» выходит в сборнике «Бусидо. Кодекс самурая» вместе с текстами Юдзана Дайдодзи и Цунэтомо Ямамото, и сравнивать их поучительно. Мусаси — практик поединка, Дайдодзи пишет наставление для сословия, а «Хагакурэ» Ямамото создан, когда большие войны давно кончились и самурайская доблесть превратилась в воспоминание. Японию 1600 года, где этот кодекс ещё жив, глазами английского штурмана показывает роман Джеймса Клавелла «Сёгун»: чужак долго не может понять, почему здесь вежливость и смерть ходят так близко.

Клаузевиц#

Карл фон Клаузевиц, прусский генерал, воевавший против Наполеона, в том числе на русской службе в 1812 году, всю оставшуюся жизнь писал трактат «О войне». Он умер, не закончив его, и вдова издала рукопись. Книга стала самой влиятельной работой о войне в западной традиции. Короткие «Принципы ведения войны», написанные им для прусского кронпринца, дают её конспект в виде уроков.

Самая известная мысль Клаузевица: война есть продолжение политики другими средствами. У войны нет собственной цели, она подчинена политической, и военные должны это понимать. Победа на поле боя бессмысленна, если не ведёт к политическому результату. Отсюда вывод, который часто забывают генералы: нельзя начинать войну, не представляя, каким должен быть мир после неё.

Второе важное понятие Клаузевица — трение. На бумаге всё просто, но в действительности тысячи мелочей мешают делу: дождь, усталость, непонятый приказ, и простые вещи становятся трудными. К трению добавляется туман войны: командующий никогда не знает точно, что происходит, сведения неполны, противоречивы и часто ложны. Поэтому война требует не столько знания правил, сколько особого качества, которое Клаузевиц называет военным гением: способности принимать решения в неопределённости и сохранять решимость, когда всё идёт не по плану. Маленькая случайность здесь легко вырастает в катастрофу, и никакой расчёт этого не отменяет.

Клаузевиц различал войну абсолютную, какой она была бы, если бы ничто не сдерживало насилие, и войну действительную, которую ограничивают политика, трение и усталость людей. Абсолютная война — понятие, вроде идеального газа в физике: в чистом виде её не бывает, но без неё не понять реальную. XX век с его тотальными войнами подошёл к этому пределу ближе, чем мог вообразить сам Клаузевиц.

Он описывает войну как странную троицу: насилие и ненависть, живущие в народе; случай и вероятность, в которых действует полководец; разум, которым руководствуется правительство. Все три всегда присутствуют, и теория, которая забывает хотя бы об одном, бесполезна.

Великие битвы#

Александр Спектор в книге «Величайшие битвы всех времён и народов» рассказывает о сражениях, решивших судьбы народов, среди них Марафон, Канны, Сталинград и Курская дуга. Если читать их подряд, начинаешь замечать повторяющиеся мотивы. Ганнибал при Каннах в 216 году до нашей эры окружил и уничтожил превосходящую римскую армию, поставив слабый центр и сильные фланги. Центр прогнулся, римляне втянулись в мешок, и фланги сошлись у них за спиной. Этот манёвр потом пытались повторить сотни полководцев, и немецкий генеральный штаб строил на нём планы Первой мировой. Под Сталинградом Красная армия применила тот же принцип в масштабе целого фронта: пока немцы увязли в уличных боях, удар по слабым флангам, которые держали румынские войска, замкнул кольцо вокруг почти трёхсоттысячной группировки.

Юлий Цезарь в «Записках о Галльской войне» оставил редкий документ: отчёт полководца о собственных кампаниях, написанный в третьем лице сухой и ясной латынью, которой до сих пор учат студентов. Самое поразительное в нём — инженерия. Под Алезией в 52 году до нашей эры Цезарь окружил осаждённый город кольцом укреплений, а снаружи построил второе кольцо против пришедшей на выручку армии галлов и выдержал бой на два фронта. При этом «Записки» написаны как образцовая пропаганда: они писались для римской публики, и читать их надо, помня, кто держит перо.

Джек Уэзерфорд в книге «Чингисхан и рождение современного мира» показывает, что монголы побеждали не числом и не дикостью, как привыкли думать их враги, а организацией. Чингисхан разбил армию на десятки, сотни, тысячи и тумены и намеренно перемешал в них людей из разных племён, чтобы верность командиру перевесила верность роду. Он продвигал за заслуги, а не за происхождение, создал ямскую службу гонцов, которая передавала приказы через континент, и перед каждым походом собирал сведения от купцов. Монгольская империя, по Уэзерфорду, была сетью связи не меньше, чем армией.

Сражения показывают и то, как технологии меняют войну. Длинный лук при Азенкуре, пушки, пробившие стены Константинополя, пулемёт, превративший Первую мировую в позиционную бойню, танк и самолёт, вернувшие войне подвижность. Каждый раз побеждал не тот, у кого было новое оружие, а тот, кто первым понял, как перестроить под него тактику и организацию.

Война глазами человека#

Энтони Бивор начинает свою «Вторую мировую войну» с истории корейца Ян Кёнджона, которого в 1938 году мобилизовали в японскую армию, потом взяли в плен и призвали в Красную армию, потом взяли в плен немцы, и в июне 1944 года в Нормандии его захватили американские десантники в немецкой форме. Одна судьба показывает масштаб лучше любых карт: война затягивает людей, у которых нет в ней никакого выбора. Уинстон Черчилль в шеститомной «Второй мировой войне» смотрит с противоположной точки, из кабинета премьер-министра, и предваряет каждый том формулой: «На войне — решимость; в поражении — непокорность; в победе — великодушие; в мире — добрая воля».

Художественная литература всегда показывала войну снизу, оттуда, где её туман гуще всего. Лев Толстой в «Войне и мире» ведёт на Бородинское поле Пьера Безухова, штатского в белой шляпе, который ничего не понимает в происходящем. Он видит дым, грохот, бегущих людей и не может найти в этом ни плана, ни порядка, а приказы, которые развозят адъютанты, устаревают раньше, чем доходят до адресата. Эта сцена лучше любого трактата передаёт то, что Клаузевиц назвал туманом войны. Толстой и с самим Клаузевицем сводит счёты: накануне сражения мимо князя Андрея проезжают два немецких офицера, Вольцоген и Клаузевиц, и один из них говорит, что войну нужно перенести в пространство. Князь Андрей с раздражением думает, что для них потеря его родных мест — удобный манёвр, а для него — отцовский дом. Толстой не верил, что сражениями управляют штабы, и роман спорит с любой теорией войны, в том числе с лучшей. Эрнест Хемингуэй, раненный на итальянском фронте в 1918 году водителем санитарной машины, в «Прощай, оружие!» описывает отступление армии как распад всех правил, когда свои опаснее чужих.

Джозеф Хеллер в «Уловке-22» показал трение Клаузевица в бюрократической форме. Лётчика американской эскадрильи можно отстранить от вылетов, если он сумасшедший, но для этого он должен сам об этом попросить, а тот, кто просит избавить его от смертельного риска, очевидно, здоров. Выражение «уловка-22» стало в английском языке названием любой ловушки, которую правила ставят тем, кого должны защищать.

Разведка#

Аллен Даллес, первый гражданский директор ЦРУ, в «Искусстве разведки» объясняет, чем на самом деле занимаются разведчики. Меньше всего погонями и перестрелками. Большая часть работы состоит в сборе и анализе сведений, немалая доля которых берётся из открытых источников. Даллес рассказывает о вербовке, о двойных агентах, о провалах, случившихся потому, что руководство не хотело слышать неприятное. В «Тайной капитуляции» он описывает операцию, которую вёл сам в Швейцарии весной 1945 года: секретные переговоры с генералом СС Карлом Вольфом о сдаче немецких войск в Италии. Эти же переговоры стали сюжетной пружиной «Семнадцати мгновений весны» Юлиана Семёнова, и сравнивать два взгляда на одну историю, американский мемуар и советский роман, очень полезно для критического чтения.

Совсем другую разведку придумал Ян Флеминг, который во время Второй мировой служил в британской военно-морской разведке помощником её начальника и знал предмет изнутри. Его Джеймс Бонд сознательно сказочен, с лицензией на убийство и бесконечными погонями, и именно поэтому полезно читать Флеминга рядом с Даллесом: видно, где кончается профессия и начинается миф о ней.

Вашингтон Плэтт в «Информационной работе стратегической разведки» формулирует принципы аналитической работы, которые приложимы к любой деятельности, где решения зависят от сведений. Отделять факты от оценок. Указывать степень уверенности. Искать альтернативные объяснения. Помнить, что противник может намеренно вводить в заблуждение. Не подгонять выводы под ожидания начальства. Джулия Галеф в «Мышлении разведчика» превращает эти правила в черту характера: солдат защищает свою позицию любой ценой, разведчик хочет увидеть местность такой, какая она есть, даже если она ему не нравится.

Дэвид Оманд, бывший директор британского центра радиоэлектронной разведки, в «Прицельном мышлении» переводит опыт разведки на язык повседневных решений. Он предлагает модель из четырёх шагов: ситуационная осведомлённость (что происходит?), объяснение (почему?), оценка (что, вероятно, случится дальше?) и стратегическое предупреждение (какие угрозы могут появиться в будущем?). Самые тяжёлые ошибки разведки, по Оманду, происходят не от нехватки данных, а от того, что аналитики видят то, что ожидают увидеть. Ухтомский назвал бы это доминантой: господствующий очаг возбуждения подчиняет себе всё, что поступает извне, и превращает любой сигнал в подтверждение.

Мемуары Вальтера Шелленберга, руководителя внешней разведки нацистской Германии, показывают разведку изнутри, со всеми её интригами и самооправданиями. Виктор Островский, бывший оперативный офицер израильской разведки, в книге «Моссад: путём обмана» рассказывает о подготовке агентов и внутренних нравах службы, а попытка запретить книгу через суд сделала её бестселлером. Такие тексты полезно читать как исторический источник и как урок недоверия: разведчик, пишущий мемуары, продолжает свою профессию. О. Глазунов в «Государственном перевороте» рассматривает ещё одну сторону, где разведка смыкается с политикой: как готовятся и проводятся смены власти, в том числе без единого выстрела.

Открытые источники#

Хэмилтон Бин в книге «Больше никаких секретов» (No More Secrets) рассказывает, как интернет изменил американскую разведку. Раньше самое ценное было секретным. Сегодня львиная доля нужных сведений лежит в открытом доступе: в прессе, социальных сетях, спутниковых снимках, базах данных, публичных отчётах компаний. Разведка по открытым источникам, OSINT, стала отдельной дисциплиной, и ею занимаются журналисты, исследователи и компании, а не одни спецслужбы. Главная трудность уже не в том, чтобы добыть информацию, а в том, чтобы найти в её океане нужное и проверить достоверность.

Андрей Безруков и Елена Вавилова двадцать лет жили в Канаде и США под чужими именами как разведчики-нелегалы, были арестованы в 2010 году и обменены. В «Нетворкинге для разведчиков» они пишут не о тайниках, а о самом человеческом ресурсе разведки: как заводить знакомства, поддерживать их годами и понимать, что нужно собеседнику. Главным инструментом нелегала они считают интерес к людям и умение быть полезным, и это так же работает в карьере, бизнесе и обычной жизни.

Все эти книги, от Сунь-цзы до Оманда, сходятся на одном: сила решает меньше, чем знание о себе и о противнике, а самый опасный противник сидит в собственной голове аналитика. Пьер на Бородинском поле не видел сражения, хотя стоял в самом его центре. Полководцы и разведчики занимаются, по сути, тем же, чем он, только профессионально: пытаются разглядеть картину боя сквозь дым, понимая, что дым не рассеется никогда.