Власть и государство

Человек по природе своей есть существо политическое.

— Аристотель

Пещера и корабль#

Вопрос о том, кто должен править и почему, почти так же стар, как само государство. Платон в «Государстве» отвечает на него через два знаменитых образа. Первый — пещера. Люди сидят в ней прикованными так, что видят только стену перед собой, а на стене движутся тени предметов, которые проносят позади них у костра. Узники принимают тени за реальность. Философ — тот, кто освободился, вышел наружу и увидел настоящие вещи при свете солнца. Если он вернётся и попытается рассказать остальным правду, они сочтут его безумцем и, может быть, убьют, как афиняне казнили Сократа.

Второй образ — корабль. Моряки спорят, кому стоять у руля, каждый считает себя достойным, хотя никто не учился навигации. Они льстят судовладельцу, опаивают его и захватывают судно, а настоящего штурмана, который смотрит на звёзды, называют болтуном и звездочётом. Так, по Платону, устроена демократия: власть достаётся тем, кто умеет нравиться толпе, а не тем, кто знает, как править.

Платон предлагает идеальное государство, где правят философы, охраняют стражи, а трудятся ремесленники и земледельцы, и каждый делает то, к чему способен по природе. У стражей нет частной собственности и даже семьи, дети воспитываются сообща, а поэзия, способная смутить умы, подвергается цензуре. Эта утопия выглядит пугающе, и Карл Поппер в «Открытом обществе и его врагах» записал Платона в духовные предки тоталитаризма. Но вопрос Платона пережил его ответ: как сделать так, чтобы правили знающие, а не ловкие? Вся дальнейшая политическая мысль колеблется между двумя ответами на него. Одни ищут правильного правителя, другие правильные правила, которые удержат любого.

Наука о пользе#

Каутилья, советник основателя индийской империи Маурьев в IV веке до нашей эры, написал «Артхашастру», «Науку о пользе». Это подробнейшее руководство для правителя, где разобрано всё: налоги, суды, рудники, армия и шпионаж. Каутилья описывает, как вербовать агентов под видом монахов, торговцев и нищих, как проверять верность министров провокациями, как ссорить соседей между собой. Его теория мандалы утверждает, что сосед — естественный враг, а сосед соседа — естественный союзник. Макс Вебер позже заметил, что по сравнению с «Артхашастрой» «Государь» Макиавелли выглядит безобидно.

При этом Каутилья не циник ради цинизма. Цель правителя у него — благополучие подданных, а жестокие средства оправданы тем, что без порядка наступает «закон рыб», когда большие пожирают малых. Через два тысячелетия Томас Гоббс в «Левиафане» скажет почти то же самое: без государства жизнь человека «одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна», и люди отдают часть свободы, чтобы остановить войну всех против всех. Эта мысль объясняет, почему государство вообще возникает, но ничего не говорит о том, как удержать его от того, чтобы самому стать самой большой рыбой.

Государь#

Никколо Макиавелли написал «Государя» в 1513 году, в изгнании, после падения Флорентийской республики, которой служил секретарём. Книга адресована Медичи и, возможно, была попыткой вернуться на службу. Она стала одной из самых скандальных книг в истории, а слово «макиавеллизм» — синонимом беспринципности.

Макиавелли описывает не то, как государи должны себя вести, а то, как они ведут себя на самом деле, если хотят удержать власть. Лучше, чтобы тебя боялись, чем любили, если нельзя добиться и того и другого, потому что любовь держится на благодарности, которую люди легко забывают, а страх на угрозе наказания, которая не забывается. Жестокости надо совершать разом, в начале, а благодеяния раздавать понемногу, чтобы их вкус чувствовался дольше. Государь должен быть и львом, и лисой: лев не может защититься от капканов, а лиса от волков. Надо казаться милосердным, верным, человечным, искренним и благочестивым, но уметь стать противоположным, когда это необходимо.

Макиавелли можно читать как циника, а можно как реалиста, который первым отделил политику от морали и стал изучать её как отдельную область со своими законами. Сам он в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» горячо защищал республику, где граждане сдерживают друг друга, а в «Истории Флоренции» подробно разобрал, как родной город веками разрывали партии, заговоры и семейные кланы. Пол Стретерн в «Медичи. Крестные отцы Ренессанса» показывает ту же Флоренцию из банковской конторы: банкиры, которые формально оставались частными лицами, правили городом через кредит, браки и покровительство художникам. На этом фоне «Государь» читается как предупреждение гражданам о том, чего ждать от правителей, а вовсе не как инструкция для них.

Государство как машина#

Кардинал Ришельё, фактический правитель Франции при Людовике XIII, оставил «Политическое завещание» — наставление королю о том, как управлять государством. Ришельё сделал главным понятием государственный интерес, raison d'État: интересы государства стоят выше интересов религии, семьи, сословия и даже личной морали. Католический кардинал поддерживал протестантских князей в Тридцатилетней войне против католических Габсбургов, потому что это было выгодно Франции. Он методично ломал силу знати, срывая её замки и запрещая дуэли, и создал централизованное государство, которое при Людовике XIV достигло пика.

Ришельё советует королю окружать себя знающими людьми, а не фаворитами, держать в порядке финансы, уметь хранить тайну и решительно наказывать, потому что безнаказанность порождает новые преступления. Его советы удивительно современны и во многом совпадают с тем, что пишут сегодня в учебниках государственного управления. Книга «Госслужба на 100%. Как всё устроено» описывает ту же машину изнутри, только без кардинальской мантии: как устроены должности, регламенты, бюджетный цикл и карьера чиновника. Между этими двумя текстами почти четыреста лет, и главное, что изменилось, — машина стала больше и опирается на правила, а не на волю одного человека.

Толпа#

Гюстав Лебон, французский врач и социолог, в конце XIX века написал «Психологию народов и масс». Он утверждал, что человек в толпе превращается в другое существо. Он теряет личную ответственность, заражается чувствами окружающих, становится внушаемым, как под гипнозом. Толпа импульсивна, легковерна и нетерпима, способна и на героизм, и на зверство, но никогда на рассуждение. Ею, по Лебону, правят не доводы, а образы, повторение и обаяние вождя. Самый образованный человек в толпе опускается до её уровня.

Зигмунд Фрейд в «Психологии масс и анализе человеческого Я» взял наблюдения Лебона и дал им психоаналитическое объяснение. Масса держится на эмоциональной связи каждого её члена с вождём, которого все любят, как дети отца, и через эту общую любовь члены массы отождествляют себя друг с другом. Вождь занимает в психике каждого место совести, и люди совершают то, чего никогда не сделали бы по отдельности, потому что ответственность перенесена на него. Фрейд писал это в 1921 году. Через двенадцать лет в Германии к власти пришёл вождь, который, по мнению многих историков, хорошо усвоил уроки Лебона. Уильям Ширер, американский корреспондент, проработавший в Берлине до 1940 года, в «Взлёте и падении Третьего рейха» описывает, как это выглядело изнутри: массовые съезды, радио, факельные шествия и повторение нескольких простых лозунгов.

Лебон в «Психологии социализма» применил те же идеи к социалистическому движению своего времени и предсказал, что социализм, если победит, станет религией с догматами, пророками и преследованием еретиков. Предсказание во многом сбылось, хотя сам Лебон был далёк от беспристрастности. Элиот Аронсон и Энтони Пратканис в «Эпохе пропаганды» переводят его интуиции на язык экспериментальной психологии. Они разбирают, как работают повторение, «фактоиды» (утверждения, которые никто не проверял, но все слышали), упаковка вопроса и техника «гранфаллона»: людям достаточно назначить общий бессмысленный признак, чтобы они начали считать себя группой и противопоставлять чужакам. Книга полезна как прививка: приём, который умеешь назвать, действует слабее.

Мечта о совершенном обществе#

Э. Серенсен в книге «Мечта о совершенном обществе. Феномен тоталитарной идеологии» разбирает общие черты режимов XX века, которые пытались переделать человека и общество целиком. Единая идеология, объясняющая всё. Единственная партия во главе с вождём. Террор как метод управления. Контроль над экономикой, прессой, образованием, искусством и частной жизнью. И над всем этим утопическая цель, ради которой оправданы любые жертвы. Тоталитаризм, по Серенсену, вырос из благородной мечты о совершенном обществе и именно поэтому оказался таким страшным: кто знает, как должно быть, тот считает себя вправе устранить всех, кто мешает.

Фридрих фон Хайек пришёл к похожему выводу, двигаясь от экономики. «Дорога к рабству», изданная в 1944 году, доказывает, что центральное планирование экономики неизбежно требует концентрации власти: если кто-то решает, что и сколько производить, он решает и то, как людям жить. Одна из глав называется «Почему к власти приходят худшие». Хайек объясняет, что в системе, где цель оправдывает средства, выигрывают те, кого средства не смущают, а порядочные люди отсеиваются сами.

Художественная литература описала эту логику раньше и сильнее многих учёных. Джордж Оруэлл в «Скотном дворе» рассказал, как животные изгоняют фермера и пишут на стене амбара заповеди, главная из которых гласит: «Все животные равны». Постепенно свиньи становятся новыми хозяевами, а заповедь переписывается: «Все животные равны, но некоторые животные равнее других». В «1984» та же машина доведена до предела: Министерство правды ежедневно переписывает прошлое, а язык сокращают так, чтобы на нём стало невозможно сформулировать крамольную мысль. Олдос Хаксли в «О дивном новом мире» показал другую возможность — общество, где контроль достигается не страхом, а удовольствием, и люди любят свою несвободу. Оруэлл боялся, что нас погубит то, чего мы боимся, Хаксли — что нас погубит то, что мы любим.

Аркадий и Борис Стругацкие в «Трудно быть богом» задали вопрос, которого нет ни у Оруэлла, ни у Хаксли. Земной историк под видом благородного дона живёт в средневековом королевстве Арканар, где власть постепенно забирают серые штурмовики, а грамотных людей травят как опасных. У землянина есть сила, чтобы вмешаться, но нет права: история, по теории его института, должна идти своим ходом. Роман не даёт ответа, можно ли насильно ускорить чужую историю, зато показывает, как выглядит власть, когда её захватывает посредственность, ненавидящая всё, что умнее её.

Правила игры#

Почему одни страны богатеют, а другие нет? Экономисты Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон отвечают: главное не география, не культура и не просвещённость правителей, а институты, то есть правила игры. Инклюзивные институты защищают собственность, дают всем доступ к рынку и ограничивают власть элиты. Экстрактивные позволяют узкой группе выкачивать богатство из остальных. Их любимый пример — город Ногалес, разделённый границей между США и Мексикой. Люди по обе стороны имеют одних предков, одну культуру, один климат, но в американской части доходы в несколько раз выше, продолжительность жизни больше, а преступность ниже. Так же Северная и Южная Корея в 1945 году были одной страной, а сегодня одна из них в числе богатых, другая в числе беднейших стран мира.

Александр Аузан в «Экономике всего. Как институты определяют нашу жизнь» объясняет ту же теорию на русском материале и бытовых примерах. Институт у Аузана — правило вместе с механизмом, который заставляет его соблюдать; правило без такого механизма остаётся пожеланием. Самое ценное в книге — понятие колеи: общество, однажды выбравшее неудачные правила, тратит огромные силы, чтобы с них сойти, потому что вокруг плохих правил вырастают люди и интересы, которым они выгодны. Отсюда трезвый вывод: реформы удаются не тогда, когда придуман лучший закон, а тогда, когда у достаточного числа людей появляется заинтересованность в его исполнении.

Экстрактивные институты могут давать быстрый рост, как советская индустриализация, но такой рост неустойчив. Элита, живущая за счёт остальных, боится созидательного разрушения: новых технологий и новых людей, которые могут отнять у неё власть. Устойчиво растут только общества, где у многих есть возможность и стимул создавать новое. Экономика здесь оказывается продолжением политики, и связь эта работает в обе стороны.

Циклы и доска#

Питирим Сорокин, социолог, высланный из Советской России в 1922 году и основавший социологический факультет в Гарварде, в «Социальной и культурной динамике» предложил видеть историю как смену больших культурных систем. Идеациональная культура считает истинной реальностью сверхчувственное, бога или идею, как средневековая Европа. Чувственная культура признаёт реальным только то, что можно увидеть и измерить, как современный Запад. Между ними бывают смешанные, идеалистические эпохи. Каждая система, доведённая до крайности, исчерпывает себя и уступает место противоположной. Сорокин считал, что чувственная культура XX века находится в кризисе, и предсказывал поворот к новой духовности.

Уилл и Ариэль Дюрант в «Уроках истории», коротком итоге многотомной «Истории цивилизации», замечают похожий маятник в экономике и власти: богатство концентрируется, напряжение растёт, и рано или поздно его сбрасывает либо реформа, либо революция. Дон Бек и Крис Кован в «Спиральной динамике» строят свою лестницу ценностных систем, от племенной верности и культа силы к порядку, достижению, равенству и дальше. Модель спорная и слишком удобная, чтобы быть точной, но полезна одной мыслью: законы, написанные для общества одной ступени, плохо работают в обществе другой.

Мечту о науке, способной предсказывать историю, лучше всех выразил Айзек Азимов. В цикле «Основание» математик Гэри Селдон создаёт психоисторию, которая не может предсказать поступок отдельного человека, но статистически описывает судьбу триллионов, как физика описывает газ, не следя за каждой молекулой. Империя рушится, и вопрос лишь в том, сколько продлится тёмный век после неё. Азимов признавался, что взял за образец «Историю упадка и разрушения Римской империи» Гиббона, и роман получился о том же, о чём Сорокин: у больших систем есть инерция, которую не отменит ни один правитель.

Политики-практики смотрят на мир проще, как на игровое поле. Збигнев Бжезинский, советник американских президентов, называл Евразию «великой шахматной доской», на которой решается судьба мирового господства. Генри Киссинджер замечал, что западная стратегия похожа на шахматы, где цель — поставить мат, а китайская на го, где противника окружают постепенно, занимая всё больше пространства и избегая решающей битвы. Две игры, две культуры власти, и в обеих одно правило: побеждает тот, кто видит доску целиком.

Если бы люди были ангелами#

В «Дюне» Фрэнка Герберта есть мысль, которую автор, по собственным словам, хотел внушить читателю больше всего: остерегайтесь героев и спасителей, потому что власть, сосредоточенная в руках одного харизматичного человека, опасна именно своей притягательностью. В романе есть экология пустынной планеты, религия, торговля пряностью и династические интриги, но держится он на этом недоверии к вождю, которого любят.

Роберт Хайнлайн в «Звёздном десанте» предложил на вопрос Платона собственный, нарочито неудобный ответ. В его будущем голосовать и занимать государственные должности может только тот, кто добровольно отслужил федеральный срок, а остальные живут свободно, но решений не принимают. Логика героев проста: право распоряжаться общим достаётся тому, кто доказал готовность ради общего рисковать. О романе до сих пор спорят, утопия это или предупреждение, и такой спор полезнее любого готового ответа, потому что заставляет назвать вслух, за что именно мы даём человеку власть.

Джеймс Мэдисон, один из авторов американской конституции, сформулировал то же самое в 1788 году одной фразой: если бы люди были ангелами, никакое правительство не было бы нужно, а если бы ангелы управляли людьми, не понадобился бы никакой контроль над правительством. Ангелов нет ни среди граждан, ни среди правителей. Поэтому нужна власть, которая сдерживает людей, и правила, которые сдерживают саму власть. Платон искал мудрого кормчего. История, кажется, отвечает, что кормчего надо искать, но надёжнее строить корабль, который не утонет и при посредственном капитане.