Россия

История, в некотором смысле, есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности.

— Николай Карамзин

Между Европой и Азией#

Борис Акунин, известный прежде всего как автор детективов об Эрасте Фандорине, в 2013 году начал писать многотомную «Историю Российского государства». Названия томов сами складываются в концепцию: «Часть Европы», «Ордынский период», «Между Европой и Азией», «Азиатская европеизация». Акунин не профессиональный историк, и профессионалы относятся к его книгам по-разному, но он ставит вопрос, который задавали себе почти все русские мыслители: что такое Россия — Европа, Азия или что-то третье?

Его ответ состоит в том, что российское государство за свою историю несколько раз меняло модель. Киевская Русь была частью Европы: торговала с Византией и Скандинавией, выдавала княжон за европейских королей (дочь Ярослава Мудрого Анна стала королевой Франции), жила по договорному принципу, где князь делил власть с дружиной и городским вечем. Монгольское нашествие и двести с лишним лет ордынской зависимости принесли другую модель, которую Акунин называет ордынской: вся власть сосредоточена в одном центре, подданные не имеют прав перед правителем, государство держится на жёсткой вертикали и военной мобилизации. Московские князья, собиратели земель, переняли эту модель у Орды и с её помощью Орду же и победили. Потом Пётр I попытался привить к ордынскому стволу европейские ветви, не меняя корня. Отсюда, по Акунину, многие противоречия последующих веков: европейская форма при азиатском устройстве власти.

С этой концепцией можно спорить, и с ней спорят. Но она удобна как инструмент: о любом периоде русской истории можно спросить, какая из двух моделей в нём преобладала и чем это кончилось.

Наследство Орды#

Джек Уэзерфорд, американский антрополог, в книге «Чингисхан и рождение современного мира» смотрит на монголов без привычного ужаса. Он не преуменьшает разрушений, но показывает, что империя Чингисхана и его потомков была ещё и громадной системой управления: перепись населения, налог по единым правилам, почтовые станции через каждые несколько десятков километров, веротерпимость, при которой в столице соседствовали храмы разных религий. Купец мог пройти от Китая до Чёрного моря по дорогам, которые охранял один хозяин.

Для Руси это наследство видно даже в словаре. «Ям» — почтовая станция, откуда ямщик. «Деньги» восходят к тюркскому «тенге», «таможня» — к «тамге», печати, которой отмечали уплату пошлины. Ордынцы переписывали население, чтобы знать, с кого брать дань, и поручили её сбор самим русским князьям. Иван Калита, получивший от хана ярлык на великое княжение в 1328 году, стал главным сборщиком ордынского «выхода» и сделал из этой роли основу московского могущества: деньги шли через его руки, митрополит переехал в Москву, соседние княжества постепенно оказывались в долгу.

Через полтора века Москва была достаточно сильна, чтобы перестать платить. В 1480 году войска Ивана III и хана Ахмата несколько недель простояли друг против друга на берегах Угры и разошлись без большой битвы, и эту дату считают концом ордынской зависимости. Но привычка к единому центру, переписи и мобилизации никуда не делась. Это и имеет в виду Акунин, когда говорит, что Москва победила Орду её же оружием.

Соловьёв#

Сергей Соловьёв в XIX веке написал двадцатидевятитомную «Историю России с древнейших времён» и тридцать лет выпускал по тому в год. Он первым построил рассказ о русской истории на тысячах архивных документов, а не на летописных легендах. Соловьёв видел в ней органический процесс: переход от родового быта к государственному, от раздробленности к единству. Для него, человека эпохи великих реформ, государство было главным творцом русской истории, силой, которая объединяла разрозненные земли и защищала их от врагов.

Соловьёв обращал особое внимание на географию. Россия, по его словам, страна равнинная, без естественных границ, открытая нашествиям с востока и запада. Её история есть история колонизации необъятного пространства, где население было редким, а власть должна была мобилизовать все силы на оборону. Эта мысль объясняет многое, в том числе то, почему в России крепостное право усилилось именно тогда, когда в Западной Европе отмирало: государству нужны были служилые люди, а служилым людям нужны были крестьяне, которые не разбегутся.

Ученик Соловьёва Василий Ключевский позже заметил горькую закономерность. В 1762 году манифест освободил дворян от обязательной службы, и по логике вещей на следующий день должны были освободить и крестьян, ведь крепостное право держалось на том, что помещик служит государству. Освобождение и последовало «на другой день», 19 февраля, только почти через сто лет.

Пётр#

Евгений Анисимов, петербургский историк, в книге «Юный град. Петербург времён Петра Великого» рассказывает, как на болотах в устье Невы за несколько лет вырос город, ставший столицей. Строительство стоило жизни тысячам людей, согнанных со всей страны. Город строили по европейским образцам, с прямыми улицами и каменными домами, и Пётр запретил каменное строительство во всей остальной стране, чтобы все каменщики ехали в Петербург.

Анисимов показывает Петра противоречивым. Он создал флот, регулярную армию, промышленность, Академию наук, первую газету и светские школы. Он заставил дворян учиться и служить, брить бороды и носить европейское платье. Но делал это методами, которые Акунин назвал бы ордынскими: указами, насилием и мобилизацией. Реформы Петра не освободили общество, а ещё крепче привязали его к государству. Петровская Табель о рангах, по которой дворянин продвигался по службе, просуществовала почти двести лет, до 1917 года.

Александр Пушкин в «Медном всаднике» свёл оба лица Петра в одну поэму. Вступление — восторженный гимн городу, который вырос «из тьмы лесов, из топи блат». А дальше наводнение 1824 года сметает жизнь маленького чиновника Евгения, и бронзовый император на скале оказывается равнодушен к его горю. Спор между величием государства и ценой, которую за него платит частный человек, Пушкин так и не разрешил, и русская литература ведёт его с тех пор.

После Петра на троне почти весь XVIII век сменяли друг друга женщины, и Акунин посвятил этому времени том «Евразийская империя. Эпоха цариц». Империя росла, дворяне получали всё больше прав, а крестьяне всё больше превращались в собственность. Ответом стало восстание Пугачёва 1773–1775 годов, охватившее Урал и Поволжье. Пушкин написал о нём и историческое исследование, и «Капитанскую дочку», где старый Гринёв произносит самую цитируемую фразу о русской истории: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!»

Декабристы#

К началу XIX века Россия стала великой европейской державой, и самым убедительным доказательством этого стал 1814 год, когда русская армия вошла в Париж. Молодые офицеры, прошедшие с ней от Москвы до Франции, увидели страны без крепостного права, с парламентами и свободной печатью. Вернувшись домой, где их солдат по-прежнему можно было продать вместе с деревней, многие из них не смогли с этим примириться. Они создали тайные общества: Северное в Петербурге, где готовили проект конституционной монархии, и Южное на Украине, где полковник Павел Пестель в «Русской правде» требовал республики.

Случай выступить представился в конце 1825 года. Александр I неожиданно умер в Таганроге, его брат Константин тайно отрёкся от престола, и в стране несколько недель длилось междуцарствие. 14 декабря, в день присяги новому императору Николаю, офицеры вывели на Сенатскую площадь около трёх тысяч солдат. Назначенный диктатором восстания князь Трубецкой на площадь не пришёл, восставшие простояли весь день без плана, генерал-губернатор Милорадович, уговаривавший их разойтись, был смертельно ранен, а к вечеру Николай приказал стрелять картечью. Через две недели было подавлено и выступление Черниговского полка на юге.

Пятерых руководителей, среди них Пестеля и поэта Кондратия Рылеева, повесили, больше сотни человек отправили на каторгу и в ссылку в Сибирь. Несколько жён, княгини Мария Волконская и Екатерина Трубецкая первыми, поехали за мужьями, отказавшись от титулов и прежней жизни. Пушкин, друживший со многими из заговорщиков, послал им в Сибирь «Во глубине сибирских руд», а десятую главу «Евгения Онегина», где, судя по уцелевшим зашифрованным строфам, речь шла о тайных обществах, сжёг.

Акунин в томе «Первая сверхдержава. Александр Благословенный и Николай Незабвенный» показывает, как это поражение определило следующие тридцать лет. Николай I всё царствование помнил, с чего оно началось, и строил государство, в котором ничего подобного больше не могло случиться: Третье отделение, цензура, военная дисциплина в гражданской жизни. Империя казалась несокрушимой, пока Крымская война 1853–1856 годов не показала, что крепостная страна с парусным флотом проигрывает промышленным державам.

Хронологию здесь легко спутать, поэтому её стоит держать в голове целиком. Декабристы вышли на площадь в 1825 году, при восшествии Николая I. Отмена крепостного права, главное их требование, состоялась в 1861 году, через тридцать шесть лет, при его сыне Александре II. Этот же Александр в 1856 году, в год своей коронации, амнистировал декабристов, и немногие дожившие вернулись из Сибири стариками в страну, которая готовилась сделать то, за что их когда-то осудили. Лев Толстой в 1860 году начал роман «Декабристы» о таком возвращении, но, чтобы понять своего героя, стал отступать в прошлое, к 1812 году, а потом к 1805-му. Так вместо романа о декабристах получилась «Война и мир».

Долгий XIX век#

Александр II в 1861 году отменил крепостное право, затем провёл судебную, земскую и военную реформы: в России появились суд присяжных, местное самоуправление и всеобщая воинская повинность. Это было время надежд, когда Россия, казалось, пойдёт европейским путём. Но реформы остались половинчатыми. Крестьяне получили свободу, но землю должны были выкупать десятилетиями, а политической свободы не получил никто. Радикальная молодёжь ушла в революционное подполье, и в 1881 году народовольцы убили царя-освободителя в тот самый день, когда он одобрил проект первой, очень умеренной конституции. Его сын Александр III проект отменил и повернул назад. Этот эпизод часто вспоминают как пример того, как насилие хоронит реформы.

Ленин в статье к столетию Герцена выстроил из этой истории родословную революции: «Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию». Схема упрощённая, но точно ухватывает одно: дворянские офицеры 1825 года, разночинцы 1860-х и профессиональные революционеры начала XX века передавали друг другу одну и ту же неразрешённую задачу, как ограничить самодержавие.

Последнее царствование Акунин назвал «После тяжёлой продолжительной болезни. Время Николая II», и в этом названии уже весь диагноз. Империя быстро росла экономически, строила железные дороги и заводы, но политически оставалась прежней. Революция 1905 года вынудила царя дать Думу, однако делиться властью всерьёз он не хотел. Первая мировая война довершила остальное: в феврале 1917 года монархия рухнула за несколько дней, почти без защитников.

Советский век#

Джеффри Хоскинг, британский историк, в «Истории Советского Союза. 1917–1991» рассказывает о государстве, которое попыталось построить общество по заранее составленному плану. Большевики пришли к власти в октябре 1917 года на волне развала армии, голода и ненависти к войне, пообещав землю крестьянам, мир солдатам и власть Советам. Землю они вскоре отобрали обратно при коллективизации, мир обернулся гражданской войной, а власть Советов стала властью партии.

Хоскинг показывает, как советская система соединила в себе обе модели Акунина. Она выросла из западной, европейской идеи марксизма и была устремлена в будущее, к индустрии, науке, всеобщей грамотности. Но осуществляла она эту идею старыми методами мобилизации, централизации и насилия, доведёнными до предела. Индустриализация 1930-х годов создала тяжёлую промышленность, которая позволила выстоять в войне, но была оплачена голодом в деревне и миллионами заключённых в лагерях.

Борис Бажанов, в 1920-х годах секретарь Политбюро и помощник Сталина, в 1928 году бежал за границу и написал «Воспоминания бывшего секретаря Сталина». Он видел вблизи, как Сталин, которого другие вожди считали серой посредственностью, методично захватывал власть, контролируя кадры, то есть назначения на должности, пока соперники блистали на трибунах. Бажанов описывает человека осторожного, скрытного, злопамятного, хорошо понимавшего, что в бюрократической системе реальная власть принадлежит тому, кто распределяет места.

Литература 1920-х ещё успевала смеяться над новым порядком. Михаил Булгаков в «Роковых яйцах» показал, что выходит, когда научное открытие отнимают у осторожного профессора и спешно внедряют по приказу сверху. Илья Ильф и Евгений Петров в «Золотом телёнке» вывели подпольного миллионера Корейко, который служит скромным счетоводом на сорок шесть рублей в месяц, потому что в стране, где богатство подозрительно, миллионы приходится прятать в чемодане.

Великая Отечественная война стала для страны главным испытанием и главной точкой опоры национальной памяти: около двадцати семи миллионов погибших, разрушенные города, сожжённые деревни и победа, которая придала смысл всем принесённым жертвам. Сталинский сборник «О Великой Отечественной войне Советского Союза» показывает, как официальная история создавалась одновременно с самими событиями, и его полезно сравнивать с тем, что стало известно позже из архивов и воспоминаний.

Советский Союз распался в 1991 году почти без сопротивления. Хоскинг видит причины в экономике, которая не могла конкурировать с рыночной, в национальных движениях республик, в утрате веры в идеологию самой элитой. Государство, которое пережило войну, не смогло пережить разочарования.

Как читать русскую историю#

Александр Зиновьев, логик и философ, автор «Зияющих высот», сатиры на советское общество, после распада СССР стал одним из самых резких критиков новых порядков. В книге «Идеология партии будущего» он пишет, что любое общество нуждается в идеологии, в общей картине мира, объясняющей, зачем оно существует. Советская идеология умерла, а новая, по Зиновьеву, так и не родилась. Это близко к мысли Харари о «воображаемых порядках»: общество держится на общих историях, и когда старая история рушится, а новой нет, наступает смута.

Девяностые оставили свои книги. Американский журналист Пол Хлебников в «Крёстном отце Кремля» описал, как в эти годы государственная собственность переходила в частные руки и как деньги срастались с властью; в 2004 году его застрелили в Москве. Виктор Пелевин в «Generation „П“» сделал героем копирайтера, который переводит западную рекламу на язык постсоветского человека и постепенно обнаруживает, что идеологию тоже можно сочинять, как рекламный слоган.

Русская история полна повторяющихся сюжетов: смуты, после которых следует усиление центральной власти; реформы сверху, которые обгоняют общество и затем откатываются; споры о том, идти ли вслед за Европой или искать свой путь. «Иллюстрированный атлас истории России» показывает ещё одну закономерность, которую трудно увидеть в тексте: как маленькое Московское княжество разрослось до шестой части суши, а потом границы снова сжались. Сводный учебник «История России с древнейших времён до наших дней» удобно держать рядом как справочник по датам и именам.

Сам Акунин в сборнике повестей «Огненный перст», сопровождающем исторические тома, рассказывает ту же историю художественно, через судьбы вымышленных людей в реальных событиях. Это хороший способ читать прошлое: держать в одной руке хронику, в другой роман, и помнить, что спор о том, какой была Россия, всегда отчасти спор о том, какой ей быть.