Как появились цивилизации

Цивилизация существует с согласия геологии, подверженного изменению без уведомления.

— Уилл Дюрант

Самая большая афера#

Почти всю свою историю, около трёхсот тысяч лет, Homo sapiens жили небольшими группами охотников и собирателей. Они знали сотни растений и повадки десятков животных, проходили большие расстояния, работали, по оценкам антропологов, меньше современного горожанина и питались разнообразнее, чем крестьяне последующих тысячелетий. Около двенадцати тысяч лет назад в нескольких местах мира, прежде всего на Ближнем Востоке, люди начали сеять пшеницу и ячмень и приручать коз и овец.

Юваль Ной Харари в «Sapiens. Краткой истории человечества» называет аграрную революцию «самой большой аферой в истории». Земледелие позволило прокормить гораздо больше людей на том же участке земли, но жизнь каждого отдельного человека стала хуже. Крестьянин работал больше собирателя, ел однообразнее, чаще болел, потому что жил скученно рядом со скотом и собственными отходами, и зависел от одного урожая: неурожайный год означал голод. Скелеты ранних земледельцев ниже ростом, чем скелеты охотников, и несут следы тяжёлой работы и недоедания. Кто же кого приручил, спрашивает Харари, человек пшеницу или пшеница человека? Ведь это пшеница за несколько тысяч лет расселилась по всей планете, а люди ради неё корчевали леса, таскали воду и гнули спины.

Станислав Дробышевский в «Достающем звене», рассказывая, как менялось тело человека, добавляет к этой картине неожиданную деталь. За последние десятки тысяч лет, особенно после перехода к земледелию, люди в среднем стали мельче, а их мозг заметно уменьшился в объёме. Дробышевский объясняет это не поглупением, а тем, что жизнь в большом обществе позволила каждому знать меньше: выживать в одиночку больше не требовалось, знания хранила община, а потом и книги.

Почему люди не вернулись к охоте? Потому что пути назад не было. Каждое поколение делало маленький шаг ради немного лучшей жизни, население росло, и через несколько поколений никто уже не помнил, что можно жить иначе, а земли для охоты на всех не хватало. Экономисты потом увидят такую ловушку во многих местах: решения, разумные для каждого в отдельности, ведут к положению, которое никто не выбирал.

Храм раньше поля#

Долго считалось, что порядок событий очевиден: сначала люди научились выращивать хлеб, потом осели, а уже потом, накопив излишки, начали строить святилища. Раскопки на юго-востоке Турции спутали эту схему. На холме Гёбекли-Тепе археологи нашли круги из каменных столбов высотой в несколько метров, покрытых резными лисами, змеями и кабанами. Им около одиннадцати с половиной тысяч лет, и построили их охотники и собиратели, ещё не знавшие земледелия.

Харари пересказывает гипотезу, которую подсказывает эта находка. Чтобы годами собирать сотни людей на строительство, их надо было кормить, и, возможно, именно ради этого здесь начали всерьёз возделывать дикие злаки. Генетики, сравнивая сорта, нашли, что одна из первых окультуренных пшениц, однозернянка, происходит из гор совсем рядом с Гёбекли-Тепе. Если гипотеза верна, первым был общий замысел, вера, ради которой люди согласились трудиться вместе, а поле пришло вслед за храмом.

Несколько тысячелетий спустя в той же Анатолии вырос Чатал-Хююк, один из первых посёлков, похожих на город. В нём жили несколько тысяч человек, дома стояли стена к стене без улиц, входили в них через люк в крыше по приставной лестнице, а умерших хоронили под полом жилища. Люди уже сеяли и держали скот, но ещё не придумали ни дворца, ни царя, ни письма: город существовал раньше государства, и он показывает, как неуклюже человечество училось жить в тесноте.

Даниель Дефо в «Робинзоне Крузо» невольно описал аграрную революцию в миниатюре. Робинзон вытряхивает на землю мешок из-под птичьего корма, через месяц видит там ростки ячменя и риса и потом годами откладывает семена, огораживает поле от коз, приручает самих коз, лепит горшки и ведёт календарь зарубками на столбе. Одинокий человек за несколько лет проходит путь, на который человечеству понадобились тысячелетия, и по дороге замечает то же, что Харари: хозяйство не освобождает, а привязывает к месту и к работе.

Воображаемые порядки#

Самое важное в книге Харари, пожалуй, другое. Он задаётся вопросом, как люди научились действовать сообща тысячами и миллионами. Шимпанзе умеют договариваться лишь с несколькими десятками знакомых особей. Люди строят города с миллионами жителей, торгуют с незнакомцами на другом конце света и идут в бой за тех, кого никогда не видели. Ответ Харари: люди умеют верить в общие вымыслы. Боги, нации, деньги, права человека, корпорации существуют не в природе, а в общем воображении. Ни одна купюра не имеет ценности сама по себе, но пока все верят, что имеет, на неё можно купить хлеб. Компания «Пежо» не имеет тела, но может брать кредиты и отвечать в суде.

Харари называет это воображаемыми порядками. Это не ложь в обычном смысле: они работают, пока в них верят многие. Законы Хаммурапи, высеченные на базальтовом столбе около 1750 года до нашей эры, делили людей на полноправных, простолюдинов и рабов, и цена одного и того же увечья зависела от того, кому его нанесли. Декларация независимости США утверждала, что все люди созданы равными. Оба текста описывают порядки, которых нет в природе, и оба позволили миллионам людей сотрудничать. Боги и законы, деньги и государства с этого момента становятся главными героями истории, и все они держатся на одном и том же умении верить сообща.

Письмо и счёт#

В первых городах Месопотамии, в Уруке и Уре, жрецы и чиновники столкнулись с бедой, знакомой любой конторе: память человека не справлялась с данными о налогах, запасах зерна и поголовье скота. Около пяти тысяч лет назад шумеры начали выдавливать знаки на сырых глиняных табличках. Первые надписи были не стихами и не молитвами, а бухгалтерией. Харари приводит одну из таких табличек: «29 086 мер ячменя получено за 37 месяцев. Кушим». Если Кушим не должность, а имя, то перед нами, возможно, первый человек в истории, чьё имя нам известно, и прославился он отчётом о ячмене.

Айзек Азимов в «Ближнем Востоке. Истории десяти тысячелетий» прослеживает, как эта система развивалась. Рисунки превратились в клинопись, клинопись приспособили к десяткам языков, а потом финикийцы, торговцам которых нужна была простая запись, создали алфавит из двух десятков знаков. От финикийского алфавита произошли греческий, латинский, кириллица, арабское и еврейское письмо. Только через много веков после первых счетов глина заговорила стихами: «Эпос о Гильгамеше», царе Урука, ищущем бессмертия, стал одной из первых книг человечества, и в нём уже есть рассказ о потопе, удивительно похожий на библейский.

Письмо вынесло память наружу, и с этого момента знания начали копиться быстрее, чем их успевали забыть. Оно изменило и само мышление: неграмотные крестьяне, которым психологи XX века предлагали простой силлогизм, отвечали «я там не был, не знаю», а люди, прошедшие школу, решали его не задумываясь. Отвлечённая логика оказалась отчасти побочным продуктом письменности.

От шумерских писцов нам досталось и кое-что повседневное. Они считали шестидесятками, потому что шестьдесят удобно делится на два, три, четыре, пять и шесть, и вавилонские астрономы унаследовали этот счёт. Поэтому час до сих пор делится на шестьдесят минут, минута на шестьдесят секунд, а круг на триста шестьдесят градусов. Каждый, кто смотрит на циферблат, пользуется изобретением чиновников, которые четыре с лишним тысячи лет назад считали ячмень и овец.

Египет#

Барбара Мертц, американский египтолог, писавшая ещё и детективы, в книгах «Красная земля, Чёрная земля» и «Древний Египет: храмы, гробницы, иероглифы» рассказывает о цивилизации, которая просуществовала почти три тысячи лет, дольше, чем прошло от её конца до наших дней. Египтяне называли свою страну Кемет, Чёрная земля, по цвету плодородного ила, который каждый год приносил Нил. Вокруг лежала Красная земля, пустыня. Геродот назвал Египет даром Нила, и это не поэтическая фигура: вся жизнь страны держалась на разливе реки, а необходимость предсказывать разлив, заново размечать поля после него и распределять урожай породила египетскую астрономию, геометрию и бюрократию.

Мертц подробно описывает, как египтяне понимали жизнь и смерть. Человек, по их представлениям, состоит из нескольких сущностей, в том числе ка, жизненной силы, и ба, души, изображавшейся в виде птицы с человеческой головой. Чтобы продолжить существование после смерти, нужно было сохранить тело (отсюда мумификация), и снабдить умершего всем необходимым (отсюда гробницы, полные утвари). Пирамиды Гизы построили не рабы, как долго считали, а организованные бригады рабочих, которых кормили хлебом и пивом и хоронили неподалёку от пирамид. «Оксфордская история Древнего Египта» показывает, как менялись представления учёных по мере новых раскопок и расшифровок, а «Древний Египет: история за час» Энтони Холмса годится тому, кто хочет сначала увидеть всю хронологию одним взглядом.

Эрнст Гомбрих в «Истории искусства» объясняет, почему египетские рисунки выглядят так странно. Египетский художник рисовал не то, что видел, а то, что знал: голову в профиль, потому что так она узнаваемее, глаз анфас, плечи прямо, ноги снова сбоку. Каждая часть тела показана с самой характерной стороны, и фигура служит скорее полным перечнем, чем снимком. Этот канон продержался почти три тысячи лет, и для Гомбриха в нём видна вся египетская цивилизация с её стремлением к вечному и неизменному.

Иероглифы оставались загадкой почти полтора тысячелетия, пока в 1799 году французские солдаты Наполеона не нашли Розеттский камень с одним и тем же текстом на древнеегипетском, записанным иероглифами и демотическим письмом, и на греческом. Жан-Франсуа Шампольон в 1822 году расшифровал иероглифы, и выяснилось, что это не мистические символы, как думали, а смесь знаков, обозначающих звуки и понятия. Три тысячи лет истории заговорили снова. Масштаб этих тысячелетий трудно почувствовать: Клеопатра жила ближе по времени к высадке человека на Луну, чем к строительству Великой пирамиды. Иван Ефремов в романе «Таис Афинская» приводит свою героиню-гречанку в Египет именно такой поры, когда пирамиды были глубокой древностью для самих египтян.

Инд и Хуанхэ#

Египет и Месопотамия были не единственными очагами. Стэнли Уолперт в книге «Индия. История, культура, философия» рассказывает о городах долины Инда, Хараппе и Мохенджо-Даро, которые процветали в III тысячелетии до нашей эры. Их улицы пересекались почти под прямым углом, дома из обожжённого кирпича стандартного размера были подключены к крытым сточным каналам, а в центре Мохенджо-Даро стоял большой бассейн для омовений. При этом археологи не нашли там ни пышных дворцов, ни гробниц царей, и о том, кто правил этими городами, можно только догадываться. Их письменность до сих пор не прочитана, и цивилизация, жившая по строгому плану, говорит с нами одними кирпичами.

Китай вырос на берегах Хуанхэ, Жёлтой реки, такой же щедрой и такой же опасной, как Нил: её разливы веками меняли русло и смывали целые области. Чарльз Фицджеральд в «Истории Китая» и Патрисия Эбри в «Иллюстрированной истории Китая» описывают династию Шан, правившую больше трёх тысяч лет назад. Её цари гадали о будущем по трещинам на черепашьих панцирях и лопатках быков: кость нагревали, трещину толковали, а вопрос и ответ вырезали рядом. В конце XIX века такие кости продавали в аптеках как «кости дракона» для лекарств, пока учёные не разглядели на них надписи. Эти вопросы о дожде, урожае и войне оказались древнейшими китайскими текстами, и их знаки — прямые предки иероглифов, которыми китайцы пишут сегодня.

Карта мира#

Джон Робертс и Одд Арне Вестад в «Мировой истории» и Эрнст Гомбрих в «Краткой истории мира» пытаются уложить всё прошлое человечества в одну книгу. Гомбрих написал свою в 1935 году для детей, примерно за шесть недель, и она до сих пор остаётся одним из лучших введений в историю. Робертс и Вестад пишут для взрослых, подробнее, но с той же задачей: показать не одну Европу, а все центры цивилизации.

Их картина похожа на ночную карту, на которой в разное время загораются огни. Месопотамия, Египет, долина Инда, долина Хуанхэ, позже Мезоамерика и Анды. Земледелие появилось независимо в нескольких местах, и в каждом через несколько тысяч лет выросли города, письменность, государство, жречество и армия. Майя создали собственное письмо, и его расшифровка тоже стала детективом: ключ к ней в 1952 году нашёл советский учёный Юрий Кнорозов, ни разу не бывавший в Мексике. Сходные условия порождают сходные решения, и это наводит на мысль, что у истории есть закономерности, как у эволюции. Рондо Камерон в «Краткой экономической истории мира» прослеживает эту линию от палеолита до наших дней и показывает, что за сменой царств и династий стоит более медленная история того, как люди добывали, хранили и обменивали пищу и вещи.

Почему одни регионы опередили другие? Историки долго искали ответ в особенностях народов, и эти поиски часто вели к расизму. Современный ответ, который подробнее всех развил Джаред Даймонд, ищут скорее в географии. Евразия вытянута с запада на восток, и растения и животные, одомашненные в одном месте, могли распространяться по полосе с похожим климатом. Америка и Африка вытянуты с севера на юг, и культура, приспособленная к одному климату, с трудом преодолевала другой. В Евразии было больше крупных животных, пригодных для одомашнивания: лошадь, корова, свинья, овца, коза. В Америке только лама и альпака. А теснота рядом со скотом, которая вредила здоровью крестьян, за тысячелетия выработала у евразийцев устойчивость к болезням, которые потом опустошили Америку при встрече.

Уроки истории#

Уилл и Ариэль Дюрант потратили около сорока лет на одиннадцатитомную «Историю цивилизации». Под конец жизни они написали небольшую книгу «Уроки истории», в которой попытались сформулировать, чему научились. Несколько их выводов стоит привести.

История, по Дюрантам, — часть биологии: жизнь есть конкуренция, отбор и размножение, и общества, как организмы, соперничают друг с другом. Но сотрудничество внутри группы служит главным оружием в соперничестве между группами. Свобода и равенство враждуют: чем больше свободы, тем больше неравенства, потому что люди от природы различаются способностями, а чем больше навязанного равенства, тем меньше свободы. Концентрация богатства естественна и неизбежна, и периодически её сбрасывают либо реформой, либо революцией. Мораль меняется с экономикой: добродетели охотников и крестьян не совпадают с добродетелями горожан. Война тоже постоянна: за три с лишним тысячи лет письменной истории Дюранты насчитали лишь около двухсот семидесяти лет без войны. И самое известное: цивилизации не столько гибнут от внешних врагов, сколько разрушаются изнутри, когда элита теряет способность отвечать на новые вызовы.

Дюранты при этом осторожны. «Уроки истории» полны оговорок: история учит многому, но и почти всему противоположному тоже. Главное, что она даёт, по их словам, — скромность. Прочитав историю, трудно поверить в простые рецепты.

Психоистория#

В романе Айзека Азимова «Основание» учёный Хари Селдон создаёт психоисторию, науку, которая предсказывает судьбу целых народов так же, как статистическая физика предсказывает поведение газа. Отдельная молекула непредсказуема, а давление в сосуде вычисляется точно; отдельный человек непредсказуем, а империя, по Селдону, подчиняется расчёту. Азимов писал роман, держа в голове историю упадка Римской империи, и не скрывал этого.

Это фантастика, но в ней живёт та же надежда, что в книгах Дюрантов и Харари: увидеть сквозь хаос событий закономерности, которые не зависят от воли отдельного царя или полководца. Первые земледельцы не собирались строить города, писцы Урука не думали о литературе, а строители Гёбекли-Тепе не знали, что их храм переживёт их на одиннадцать тысяч лет. Каждый делал свой небольшой шаг. Вопрос, который Селдон задаёт своим уравнениям, остаётся открытым и для нас: видны ли эти шаги в сумме заранее или только тогда, когда оглядываешься назад.