Язык

Языки различаются не тем, что они могут выразить, а тем, что они обязывают выразить.

— Роман Якобсон

Изобретение, которое никто не изобретал#

Язык — самая сложная вещь, которую умеет каждый. Ребёнок к четырём годам без всяких учебников усваивает грамматику, которую лингвисты описывают томами, и понимает фразы, которых никогда раньше не слышал. Ни одно животное не делает ничего подобного. Шимпанзе выучивают сотни знаков, но не строят из них бесконечного числа новых предложений. Пчела танцем сообщает, где цветы, но не может рассказать о вчерашних цветах или о цветах, которых нет.

Владимир Алпатов в книге «Языкознание: от Аристотеля до компьютерной лингвистики» показывает, как люди две с половиной тысячи лет пытались понять, что такое язык. Древние индийцы составили грамматику санскрита, которую Панини изложил примерно в четырёх тысячах коротких правил, настолько точных, что их сравнивают с компьютерной программой. Греки спорили, связаны ли слова с вещами по природе или по договорённости. Средневековые схоласты искали грамматику, общую для всех языков. В XIX веке родилось сравнительно-историческое языкознание, и выяснилось, что санскрит, греческий, латынь, германские и славянские языки происходят от одного предка. Первым это ясно высказал британский судья Уильям Джонс в 1786 году в Калькутте: изучив санскрит, он заметил, что сходство его с греческим и латынью слишком велико для случайности. Потом Якоб Гримм, тот самый собиратель сказок, описал правильные сдвиги согласных, по которым латинское pater превращается в германское father, и родство языков из догадки стало наукой.

Тревор Кокс, инженер-акустик, в книге «Зачем мы говорим» смотрит на речь со стороны звука. Чтобы говорить, человеку пришлось перестроить горло: гортань у взрослого опустилась ниже, чем у обезьян, и дала место для богатого набора гласных. Платой стала опасность подавиться, ведь пища и воздух у нас проходят через общий перекрёсток. Эволюция сочла, что речь того стоит. Кокс показывает, сколько голос сообщает помимо слов: возраст, пол, настроение, здоровье, происхождение. Младенец узнаёт голос матери ещё до рождения, а взрослые по интонации одной фразы угадывают, сердится собеседник или шутит. Кокс разбирает и старый вопрос о том, говорили ли неандертальцы. Подъязычная кость неандертальца из израильской пещеры Кебара почти не отличается от нашей, так что анатомически речь была им, скорее всего, доступна; о том, что и как они говорили, кости молчат.

Инстинкт или навык#

Откуда у ребёнка такая лёгкость? Ноам Хомский в середине XX века предположил, что люди рождаются с врождённой способностью к грамматике, своего рода универсальной схемой, которую конкретный язык лишь настраивает. Споры об этом идут до сих пор, и Татьяна Черниговская в книге «Чеширская улыбка кота Шрёдингера: язык и сознание» подробно разбирает доводы обеих сторон: что в языке задано мозгом, а что выучено, чем речь человека отличается от сигналов животных и почему вопрос о языке оказывается вопросом о сознании.

Самое убедительное свидетельство в пользу врождённой способности пришло из Никарагуа. В 1980-х там впервые собрали глухих детей в одни школы. Взрослые учителя пытались учить их чтению по губам, а дети тем временем на переменах сложили собственный жестовый язык. Первое поколение пользовалось бедным набором жестов, а младшие школьники, выросшие среди старших, превратили его в полноценный язык с грамматикой, которой их никто не учил. Язык родился за пару десятилетий на глазах у исследователей.

У этой способности есть срок годности. В 1970 году в Калифорнии нашли девочку, которую отец до тринадцати лет держал взаперти и почти не говорил с ней. Её, под именем Джини, годами учили специалисты; она выучила сотни слов и научилась объясняться, но правильную грамматику так и не освоила. Случай единичный и трагический, но он сходится с наблюдениями за глухими детьми, поздно получившими жестовый язык: если окно детства закрылось, язык усваивается иначе и хуже.

Есть у речи и генетическая сторона. В одной лондонской семье половина родственников в трёх поколениях с трудом говорила и путалась в грамматике. Причиной оказалась поломка гена FOXP2. Это не «ген языка», как поспешили написать газеты, а один из многих регуляторов, нужных для тонкого управления губами и языком и для усвоения правил, но он показал, что у речи есть биологическая опора, на которую воспитание ложится сверху.

Семьи языков#

Алексей Леонтьев в «Путешествии по карте языков мира» рассказывает, сколько языков на Земле и как они устроены. Их около семи тысяч, и половина может исчезнуть к концу века, потому что на них говорят только старики. Языки объединяются в семьи, как виды в роды. Русский, английский, хинди и персидский — родственники по индоевропейской семье, и родство видно в словах, которые меняются по строгим законам: «мать», mother, Mutter, санскритское «матар»; «два», two, duo. Лингвисты научились восстанавливать праязык по его потомкам, как палеонтологи восстанавливают предка по скелетам. Подробные описания отдельных ветвей собраны в многотомном академическом справочнике «Языки мира»: славянские, романские, германские и кельтские языки разобраны там по звукам, формам и истории.

Языки меняются, накапливая мелкие изменения, и если две группы людей расходятся, через несколько веков они перестают понимать друг друга. Латынь распалась на итальянский, французский, испанский, румынский; древнерусский на русский, украинский, белорусский. Сходство с происхождением видов здесь почти буквальное: изоляция, накопление различий, дерево потомков. Ричард Докинз не зря придумал слово «мем»: слова и обороты тоже копируются с ошибками и конкурируют за место в головах.

Законы звуковых изменений настолько строги, что лингвистика может проверять историю. Андрей Зализняк, крупнейший русский лингвист, в статье, вошедшей в сборник «История и антиистория», разобрал «лингвистические доказательства» новой хронологии Фоменко, где созвучие выдаётся за родство, а слова при необходимости читаются задом наперёд. Любительская этимология, показал Зализняк, может «доказать» что угодно, потому что не обязана соблюдать правила; настоящая обязана объяснить каждую букву. Тот же Зализняк десятилетиями читал новгородские берестяные грамоты и восстановил по ним живой древненовгородский диалект, на котором писали купцы, ремесленники и дети.

Устройство языков поразительно разнообразно. В одних порядок слов строгий, в других свободный. В китайском нет падежей и времён, зато есть тоны, и один и тот же слог «ма», сказанный с разной мелодией, значит «мать», «конопля», «лошадь» или «ругать». В языках Кавказа бывает по несколько десятков падежей. В некоторых языках Америки одно длинное слово передаёт то, что в русском займёт целую фразу.

Сквозь зеркало языка#

Влияет ли язык на мышление? В первой половине XX века Эдвард Сепир и его ученик Бенджамин Уорф выдвинули смелую гипотезу: язык определяет то, как мы видим мир, и носители разных языков буквально живут в разных мирах. Уорф утверждал, например, что у индейцев хопи нет представления о времени, текущем из прошлого в будущее. Позже выяснилось, что он сильно преувеличил, и гипотезу надолго сочли опровергнутой.

Гай Дойчер в книге «Сквозь зеркало языка» возвращается к этому вопросу осторожнее. Он начинает с загадки, поразившей британского премьер-министра Уильяма Гладстона, страстного знатока Гомера: море у Гомера «винного цвета», а небо никогда не бывает синим. Неужели греки не различали цвета? Дойчер показывает, что во многих языках слово для синего появляется поздно, после слов для чёрного, белого, красного, жёлтого и зелёного, и порядок появления цветовых слов почти одинаков в разных культурах. Греки видели синеву, но не выделяли её отдельным словом.

Вывод Дойчера близок к формуле Якобсона: язык не запрещает думать о чём-то, но заставляет обращать внимание на определённые вещи. Русский требует указывать род в прошедшем времени: «я пришёл» или «я пришла», английский этого не требует. В австралийском языке гуугу йимитир нет слов «слева» и «справа», есть только стороны света: «у тебя муравей на северной ноге». Его носители даже в тёмной комнате знают, где север, потому что иначе не могут говорить. Русские, для которых голубой и синий — разные цвета, а не оттенки одного, как для англичан, в опытах на доли секунды быстрее различают эти оттенки. Язык не тюрьма, но он тренирует внимание.

Речь, ушедшая внутрь#

Александр Лурия, основатель нейропсихологии как науки, в лекциях, изданных под названием «Язык и сознание», соединяет лингвистику с исследованием мозга. Он опирался на идеи своего учителя Льва Выготского. Ребёнок, по Выготскому, сначала говорит вслух для других, потом вслух для себя, комментируя свои действия, и только потом речь уходит внутрь и становится мышлением. Внутренняя речь сжата, отрывочна, понятна только самому говорящему, но именно она позволяет планировать и управлять собой.

Лурия изучал раненых Второй мировой и видел, как распадается речь при разных повреждениях мозга. Одни понимали слова, но не могли построить фразу. Другие строили гладкие фразы без смысла. Третьи не различали логико-грамматических конструкций вроде «брат отца» и «отец брата». Так выяснилось, что язык не сидит в одном месте мозга, а складывается из работы многих зон, и каждая отвечает за свою часть.

В начале 1930-х Лурия съездил в экспедицию в Среднюю Азию, где сравнивал мышление неграмотных крестьян и людей, прошедших школу. Он предлагал силлогизм: «На Крайнем Севере, где снег, все медведи белые. Новая Земля на Крайнем Севере. Какого цвета там медведи?» Неграмотные крестьяне часто отвечали: «Я на Севере не был, не знаю. Спроси того, кто там был». Отвлечённая логика, которая кажется нам естественной, оказалась во многом навыком, привитым школой и письменностью.

Как выучить чужой язык#

Дмитрий Петров, полиглот и синхронный переводчик, в «Магии слова» рассказывает о людях, говорящих на многих языках. Язык, по Петрову, — способ смотреть на мир, а не набор слов и правил, и учить его надо, стараясь понять эту логику. Он предлагает начинать с небольшого ядра: нескольких сотен самых частых слов и основных схем, которые покрывают большую часть повседневной речи, и доводить их до автоматизма, прежде чем расширять словарь. Похожий совет даёт Алекс Роулингс в книге «Как заговорить на любом языке»: молодой англичанин, говорящий больше чем на десятке языков, уверяет, что дело не в особом таланте, а в привычке каждый день слушать, читать и говорить на том, что действительно интересно.

Метод Ильи Франка предлагает учиться через чтение. Текст на иностранном языке сначала даётся с подстрочным переводом и пояснениями, а потом тот же отрывок без подсказок. Слова запоминаются внутри живой фразы и повторяются естественно, без зубрёжки, и уже на ранних этапах можно читать «Приключения Тома Сойера», рассказы Брэдбери или «Маленького принца». Метод опирается на то, что мы знаем о памяти: запоминается осмысленное, эмоционально окрашенное и встреченное многократно в разных сочетаниях.

Язык живёт и за пределами литературной нормы. Словари блатного жаргона вроде «Баек босяцкой речи» показывают, как закрытые группы создают свой язык, чтобы отличать своих от чужих и прятать смысл от посторонних. Молодёжный сленг, профессиональные жаргоны врачей, программистов и военных выполняют ту же работу. Кроме передачи информации, язык маркирует принадлежность: по одному ударению в слове «звонит» собеседник мгновенно решает, к какому кругу вы принадлежите.

Придуманные языки#

Писатели не раз пробовали изобрести язык сами. Джон Рональд Руэл Толкин по профессии был филологом, специалистом по древнеанглийскому, и начинал не с хоббитов, а с эльфийских языков: квенья строилась с оглядкой на финский, синдарин на валлийский. Он признавался, что истории «Властелина колец» понадобились, чтобы дать этим языкам мир, в котором на них говорят, а не наоборот. Отсюда ощущение подлинности, которое не удаётся подражателям: у его имён и названий есть история звуков.

Роберт Хайнлайн в романе «Чужак в стране чужой» придумал марсианское слово «грокать» (grok): понять что-то настолько полно, что сливаешься с понятым. Слово вырвалось из книги, прижилось у хиппи и программистов и попало в Оксфордский словарь английского языка. Дуглас Адамс в «Автостопом по Галактике» зашёл с обратного конца и придумал вавилонскую рыбку: её кладут в ухо, и она переводит с любого языка. Адамс тут же добавляет, что, устранив все препятствия к пониманию между народами, рыбка вызвала больше кровавых войн, чем что-либо ещё в истории мироздания. Шутка точная: понимать слова ещё не значит договориться.

Риторика и ясность#

Аристотель в «Риторике» разобрал искусство убеждения так основательно, что его схемой пользуются до сих пор. Убедить можно тремя способами. Этос: слушатель доверяет говорящему, его характеру и репутации. Пафос: слушатель испытывает нужные чувства. Логос: слушатель видит логику доводов. Хорошая речь соединяет все три. Аристотель понимал, что риторика служит и правде, и лжи, но считал, что честному человеку тем более надо ею владеть, чтобы правда не проигрывала лжи по неумелости. Современное продолжение этой мысли — «Чёрная риторика» Карстена Бредемайера, учебник по нечестным приёмам спора: вопросам-ловушкам, подмене тезиса, давлению на репутацию. Читать его стоит ради защиты, а не нападения.

Ещё тоньше работает рамка. Лингвист Джордж Лакофф показал, что мы думаем метафорами, даже не замечая их: если «время — деньги», то его можно тратить, экономить и терять, а спор, описанный словами войны, хочется выиграть, а не разрешить. Роберт Дилтс в книге «Фокусы языка» превратил это наблюдение в набор приёмов. Убеждение вроде «я слишком стар, чтобы учиться» можно переопределить, спросить о его последствиях, приложить к самому себе или поднять на уровень выше, и одна удачная фраза меняет то, что не могли сдвинуть часы уговоров. Психотерапевты пользуются этим, чтобы освобождать людей, продавцы и политики, чтобы их ловить.

Стилистический справочник журнала The Economist, составленный Энн Вроу, учит противоположному искусству, ясности. Его правила восходят к Джорджу Оруэллу: не бери длинное слово там, где подойдёт короткое; если слово можно вычеркнуть, вычеркни; не ставь пассивный залог там, где можно активный; избегай штампов. Русская версия той же дисциплины есть у Максима Ильяхова и Людмилы Сарычевой в книге «Пиши, сокращай»: вычеркнуть «является», «осуществляет» и «в рамках», заменить оценки фактами, писать так, чтобы читателю не приходилось переводить. Оруэлл в эссе «Политика и английский язык» показывал, что туманный язык помогает скрывать туманные мысли и оправдывать неоправданное: бомбёжку беззащитных деревень называют «умиротворением», изгнание крестьян из домов «перемещением населения».

В романе Оруэлла «1984» эта мысль доведена до предела. Государство создаёт новояз, язык, из которого вычищены слова, нужные для инакомыслия. Если нет слова «свобода», думать о свободе становится очень трудно. Это крайняя версия гипотезы Сепира и Уорфа, которую лингвисты отвергли для естественных языков. Но в политике и рекламе её ослабленный вариант работает каждый день: кто задаёт слова, тот задаёт рамку разговора.

Мальчик Онфим#

Летом 1951 года в Новгороде нашли первую берестяную грамоту, и с тех пор их извлекли из земли больше тысячи. Среди них есть листки мальчика Онфима, жившего в XIII веке. На одних он старательно выводит азбуку и строчки из псалмов, на других рисует себя всадником, поражающим врага копьём, и подписывает рисунок своим именем. Ученические упражнения, детская мечта о подвигах, ошибки, которые учитель, наверное, исправил бы: всё это сохранилось на коре потому, что новгородская почва не пропускает воздух.

Онфим не думал о грамматике, он просто учился писать на языке, которым говорил. Так язык и существует: его не придумывает академия и не утверждает князь, его каждый день заново собирают миллионы людей, от ребёнка, впервые сказавшего «сам», до старика, который последним помнит слова своего исчезающего наречия.