Чувства, мотивы, характер

Кто смотрит наружу, тот спит; кто смотрит внутрь, тот просыпается.

— Карл Густав Юнг

Эмоции как древняя система#

Эмоции долго считали противоположностью разума: чем меньше чувств, тем разумнее решение. Современная наука рассказывает иную историю. Нейробиолог Антонио Дамасио описал пациентов, у которых повреждение лобных долей отключило эмоциональную окраску решений, хотя интеллект остался сохранным. Эти люди прекрасно рассуждали и решали логические задачи, но могли полчаса выбирать между двумя датами следующего визита к врачу, перебирая доводы за и против, а в жизни раз за разом принимали разорительные решения. Без чувств, которые быстро помечают варианты как «хороший» и «плохой», разум оказывается беспомощным: ему нечем взвесить собственные выводы.

Эмоция — быстрая оценка ситуации, которая заранее готовит тело к действию. Страх готовит к бегству, гнев к нападению, отвращение отталкивает от заразного, радость закрепляет удачное поведение. Анил Сет в книге «Быть собой» описывает эмоции как восприятие мозгом состояния собственного тела: учащённое сердце и сжатый желудок мозг истолковывает в зависимости от обстановки, и одно и то же возбуждение на свидании становится влюблённостью, а в тёмном переулке тревогой. Роберт Сапольски в «Биологии добра и зла» показывает обратную сторону той же системы. Она создана для коротких встреч со львом, и когда «львом» становятся ипотека, начальник и новости, стрессовые гормоны льются неделями и изнашивают сосуды, иммунитет и память.

Отсюда первый вывод главы: чувства не мешают думать, они входят в механизм мышления. Ошибается разум обычно не тогда, когда чувствует, а когда принимает старую тревогу за новый сигнал или не замечает, что решение уже принято эмоцией, а доводы подобраны потом.

Лицо#

Американский психолог Пол Экман в 1960-х отправился на Новую Гвинею, к народу форе, почти не знавшему западной культуры. Он рассказывал людям короткие истории («у неё умер ребёнок», «он собирается драться») и просил выбрать подходящую фотографию лица. Форе без труда узнавали радость, грусть, гнев и отвращение, хуже всего отличали страх от удивления. Потом Экман фотографировал лица форе, изображавших героев тех же историй, и американские студенты легко читали их выражения. Базовые эмоции оказались общими для людей, как и предполагал Чарльз Дарвин в книге «О выражении эмоций у человека и животных».

Вместе с Уоллесом Фризеном Экман составил подробный атлас мимики, описав, какие мышцы участвуют в каждом выражении. В книге «Узнай лжеца по выражению лица» они рассказывают о микровыражениях: вспышках подлинной эмоции продолжительностью в доли секунды, которые прорываются сквозь маску. Настоящую улыбку от вежливой отличает работа круговой мышцы глаза, которую трудно напрячь по заказу; в честь французского физиолога, впервые это описавшего, такую улыбку называют улыбкой Дюшенна. Экман честно предупреждает, что универсального признака лжи нет, а нервничать может и честный человек, который боится, что ему не поверят. По мотивам его работ сняли сериал «Обмани меня», и Экман консультировал его авторов.

Мария Конникова в «Величайшем блефе» подошла к лицам с противоположного конца: журналистка с психологическим образованием год училась играть в покер у профессионалов. Главное, что она вынесла, касается не чтения соперников, а чтения себя. После проигрыша игрок впадает в состояние, которое покеристы называют «тилт»: обида и азарт управляют ставками, а сам он уверен, что действует хладнокровно. Научиться замечать свой тилт оказалось труднее и полезнее, чем угадывать чужой блеф.

Эмоциональный интеллект#

Дэниел Гоулман в 1995 году выпустил «Эмоциональный интеллект» и сделал популярной мысль о том, что для жизненного успеха умение обращаться с эмоциями значит больше, чем высокий IQ. Он выделяет несколько составляющих: замечать собственные чувства в момент их возникновения; управлять ими, не подавляя и не позволяя захлестнуть себя; мотивировать себя, откладывая удовольствие ради цели; распознавать чувства других; выстраивать отношения. В «Эмоциональном интеллекте в бизнесе» он переносит эту схему на работу и показывает, что руководители чаще проваливаются из-за неумения слышать людей, чем из-за нехватки знаний.

Гоулман рассказывает о знаменитом «зефирном тесте» Уолтера Мишела. Четырёхлетним детям давали зефир и говорили, что если они подождут, пока взрослый вернётся, получат два. Одни съедали сразу, другие отворачивались, пели песенки, закрывали глаза и дожидались. Спустя годы те, кто смог подождать, в среднем лучше учились и легче переносили стресс. Более поздние исследования поправили картину: многое зависит от того, привык ли ребёнок, что взрослые выполняют обещания, и от достатка семьи. Если опыт учит, что обещанное исчезает, съесть зефир сразу вполне разумно. Вывод о пользе самоконтроля уцелел, но стал скромнее.

Келли Макгонигал в книге «Сила воли» описывает самоконтроль языком нейробиологии: префронтальная кора спорит с древними системами, требующими награды немедленно, и проигрывает, когда человек не выспался, голоден или измотан. Популярная идея о том, что сила воли расходуется, как топливо в баке, при масштабных повторных проверках подтвердилась плохо, зато практический совет Макгонигал от этого не страдает: лучше устроить жизнь так, чтобы реже полагаться на волю. Убрать соблазны с глаз, принять решение заранее, превратить нужное действие в привычку надёжнее, чем каждый вечер героически бороться с собой.

Пол Блум, психолог из Йеля, добавляет к этой теме неожиданное возражение. Он известен тем, что спорит с культом эмпатии: способность чувствовать то же, что другой, работает как прожектор, выхватывает одного милого и близкого и оставляет в темноте тысячи далёких. Сострадание, то есть желание помочь без обязательного «заражения» чужой болью, по Блуму, справедливее и меньше выматывает. Эмоциональный интеллект в этом свете означает умение вовремя отступить от чувства на шаг.

Дэниел Киз в романе «Цветы для Элджернона» проверил ту же мысль литературным опытом. Его герой, умственно отсталый работник пекарни Чарли, после операции становится гением, и записи в его дневнике на глазах становятся грамотнее и сложнее. Но вместе с интеллектом не приходит умение понимать людей и самого себя, и это несовпадение двух видов ума делает книгу такой пронзительной.

Пирамида потребностей и поиски смысла#

Абрахам Маслоу в «Мотивации и личности» предложил знаменитую иерархию потребностей. В основании лежат физиологические: еда, вода, сон. Выше безопасность. Ещё выше принадлежность и любовь, затем уважение и признание. На вершине самоактуализация, стремление стать тем, кем ты можешь стать. Пока не удовлетворены нижние ступени, верхние почти не беспокоят: голодному не до искусства.

Сам Маслоу, вопреки популярным схемам, пирамиду не рисовал и писал, что иерархия гибкая: художник может голодать ради творчества, а мученик жертвует жизнью ради идеи. Важнее другое. В отличие от большинства психологов своего времени, Маслоу изучал не больных, а здоровых и состоявшихся людей и нашёл у них общие черты: реалистичное восприятие, принятие себя и других, спонтанность, увлечённость задачей вне себя, потребность в уединении, способность к «пиковым переживаниям». Похожую лестницу, только выведенную из физиологии, строит Вячеслав Дубынин в книге «Мозг и его потребности». Вслед за Павлом Симоновым он делит потребности на витальные, социальные и идеальные, к которым относятся познание и творчество, и ищет для каждой свои нервные центры и свои «награды».

Виктор Франкл проверил верхние ступени пирамиды там, где нижние были отняты полностью. Венский психиатр прошёл Освенцим и Дахау и в книге «Человек в поисках смысла» (в другом переводе «Сказать жизни «Да!») описывает, кто выдерживал лагерь. Чаще других выживали не самые сильные телом, а те, у кого оставалось что-то впереди: рукопись, которую надо восстановить, близкий человек, которого надо дождаться. Франкл любил повторять мысль Ницше: у кого есть зачем жить, тот выдержит почти любое как. Из этого опыта выросла логотерапия, в которой главным мотивом человека считается не удовольствие и не власть, а смысл.

Поток#

Михай Чиксентмихайи, венгерский психолог, переживший в детстве Вторую мировую, задался вопросом, когда люди бывают счастливы. Он раздавал испытуемым пейджеры, которые в случайные моменты дня подавали сигнал, и люди записывали, что делают и что чувствуют. Выяснилось, что лучшие моменты чаще всего приходятся не на отдых, а на трудную и интересную работу. Это состояние он назвал потоком.

В потоке человек полностью поглощён делом. Время течёт иначе, исчезают мысли о себе, действие кажется лёгким, хотя требует полной отдачи. Скалолазы, хирурги, шахматисты и музыканты описывают поток одинаковыми словами. Чиксентмихайи назвал условия. Нужна ясная цель. Нужна немедленная обратная связь о том, как идут дела. И главное, трудность задачи должна соответствовать мастерству. Слишком лёгкая задача приносит скуку, слишком трудная тревогу. Поток живёт в узком коридоре между ними, и по мере роста мастерства коридор сдвигается вверх, требуя всё более сложных задач.

Ричард Бах в повести «Чайка Джонатан Ливингстон» написал притчу о том же. Чайки летают, чтобы добыть еду, а Джонатан добывает еду, чтобы летать: он часами отрабатывает пике и развороты, ради которых стая его презирает. Повесть легко прочесть как гимн одиночке, но в ней точно схвачено то, что Чиксентмихайи потом измерял пейджерами: радость от самого совершенствования, без внешней награды.

Мартин Селигман, один из основателей позитивной психологии, в «Новой позитивной психологии» объединил эти находки с собственными. Начинал он с выученной беспомощности: собаки, которых били током без возможности избежать удара, переставали пытаться спастись даже тогда, когда спасение становилось доступным. Потом Селигман понял, что обратное состояние тоже выучивается. Оптимизм, по его определению, — привычка объяснять неудачи временными и частными причинами, а не постоянными и всеобщими. Счастье, по Селигману, складывается из удовольствия, вовлечённости и смысла, и два последних дают более прочный результат, чем первое.

Характер: пять черт и четыре цвета#

Эмоции приходят и уходят, а характер остаётся: одни люди всю жизнь спокойны, другие вспыхивают от пустяка. Пол Блум в книге «Психология. История человеческого разума» (Psych: The Story of the Human Mind), выросшей из его вводного курса в Йеле, рассказывает, как наука пытается это измерить. Самая проверенная модель называется «Большой пятёркой»: открытость новому опыту, добросовестность, экстраверсия, доброжелательность и эмоциональная неустойчивость. Каждая черта представляет собой шкалу, а не ящик, и большинство людей находится где-то посередине. Эти пять чисел неплохо предсказывают успеваемость, здоровье, прочность брака и даже продолжительность жизни.

Откуда берутся черты? Исследования близнецов дают неуютный ответ. Однояйцевые близнецы, выросшие в разных семьях, по характеру похожи почти так же, как выросшие вместе, а приёмные братья и сёстры в одном доме похожи друг на друга немногим больше, чем случайные люди. Примерно половину различий объясняют гены, а вторую половину не общая семья, а уникальный опыт каждого: друзья, случайности, собственный выбор. Блум при этом честно пишет о слабостях своей науки: многие знаменитые эффекты, которые десятилетиями пересказывались в учебниках, при повторных проверках не подтвердились, и он учит читателя отличать надёжное от эффектного.

Популярные системы устроены проще. Томас Эриксон в книге «Кругом одни идиоты» делит людей на четыре цвета: красные рвутся к результату, жёлтые ко вниманию и веселью, зелёные к покою и согласию, синие к точности и порядку. Схема восходит к модели DISC и полезна как разговорник: она напоминает, что медлительный коллега, который просит больше данных, не саботирует, а устроен иначе. Научной точности у четырёх цветов меньше, чем у пяти шкал, и всерьёз раскладывать людей по коробкам по ним не стоит.

Вильгельм Райх, ученик Фрейда, ещё в 1930-х в «Анализе характера» предложил видеть в характере броню. Привычные установки, интонации и даже зажимы мышц, по Райху, когда-то защитили ребёнка от боли и потом застыли в позе, которую взрослый принимает за самого себя. Многое в поздних теориях Райха ушло в область фантазий, но мысль о том, что характер записан и в теле, подхватили телесные психотерапевты.

Игры, в которые играют люди#

Эрик Берн, основатель транзактного анализа, увидел в человеческом общении повторяющиеся сценарии и назвал их играми. В каждом из нас, по Берну, живут три состояния: Родитель, который поучает и опекает; Взрослый, который оценивает ситуацию трезво; и Ребёнок, который чувствует, капризничает и радуется. Общение идёт гладко, когда состояния собеседников дополняют друг друга, и ломается, когда они пересекаются: жена спрашивает по-взрослому «где мои ключи?», а муж отвечает как обиженный Ребёнок: «вечно я во всём виноват!».

Игры у Берна приносят скрытую выгоду. Игра «Да, но…» начинается с просьбы о совете, а каждый совет отвергается, пока советчик не сдастся. Выигрыш игрока в том, чтобы доказать: помочь ему никто не может. В книге «Люди, которые играют в игры» Берн идёт дальше и описывает жизненные сценарии, которые человек, сам того не замечая, пишет в детстве и потом разыгрывает всю жизнь. Идеи Берна часто упрощают до салонной игры, но его наблюдение о повторяющихся схемах общения точно и полезно.

Лев Толстой начал «Анну Каренину» знаменитой фразой: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Берн, вероятно, поспорил бы со второй половиной. Несчастливые семьи поразительно похожи именно тем, что годами играют одни и те же партии, только не замечают этого.

Тень и герой#

Карл Густав Юнг, ученик и затем соперник Фрейда, считал, что кроме личного бессознательного, собранного из вытесненного опыта, у людей есть коллективное бессознательное, общий для всех запас образов, которые он назвал архетипами. Мать, Мудрый старик, Трикстер, Герой встречаются в мифах всех народов. Особенно важен архетип Тени, в который уходит всё, что человек не принимает в себе и поэтому видит в других. Кого мы сильнее всего осуждаем, тот часто показывает нам нашу собственную тень.

Джеймс Холлис, юнгианский аналитик, в книге «Под тенью Сатурна» пишет о мужских психологических травмах. Мужчины, по его наблюдениям, живут под грузом негласных правил: не показывать слабость, измерять себя успехом, соревноваться, молчать о страхе. Эти правила передаются от отца к сыну и приводят к одиночеству, вспышкам гнева и кризису середины жизни, когда внешние достижения вдруг теряют смысл. Холлис видит в этом кризисе приглашение к взрослению: жить по собственному выбору, а не по унаследованному сценарию.

Роберт Мур и Дуглас Жиллетт в книге «Король, воин, маг, любовник» продолжают ту же линию и описывают четыре архетипа зрелой мужской психики. У каждого есть здоровая форма и две теневые, слишком сильная и слишком слабая. Король в тени становится тираном или безвольным слабаком, Воин садистом или мазохистом, Маг холодным манипулятором или наивным простаком, Любовник зависимым от удовольствий или вялым и бесчувственным. Схема спорная, но удобная: она подсказывает, что у каждой силы есть два способа испортиться.

Джозеф Кэмпбелл в «Тысячеликом герое» показал, что множество мифов разных народов рассказывают одну историю: герой покидает дом, проходит испытания, встречает наставника, спускается в подземный мир, побеждает и возвращается с даром. Кэмпбелл и Юнг видели в этом сюжете карту внутреннего роста, а Голливуд со временем превратил её в учебник сценаристов. Каждый, кто решился на трудную перемену, проходит свой вариант этого пути.

Гипноз и внушение#

Милтон Эриксон, американский психиатр, стал легендой терапевтического гипноза. В семнадцать лет он переболел полиомиелитом, был почти полностью парализован и заново учился двигаться, наблюдая за маленькой сестрой, которая только начинала ходить. Возможно, отсюда его редкая наблюдательность к мелочам: дыханию, позе, паузам собеседника. В сборнике «Мой голос останется с вами» собраны его обучающие истории. Эриксон редко давал советы напрямую, он рассказывал историю, и пациент сам находил в ней решение.

Его гипноз был мягким, без команд «спать!», он строился на языке пациента, на его собственных метафорах и даже на сопротивлении, которое Эриксон обращал в помощь. Методики, выросшие из его работы, легли в основу многих школ психотерапии, а их систематическое изложение есть, например, в «Эриксоновском гипнозе» Михаила Гинзбурга и Евгении Яковлевой. Они показывают, насколько сознание открыто влиянию через образы и истории и как много может слово, сказанное вовремя. Та же открытость делает человека уязвимым, и умение распознать внушение входит в эмоциональную грамотность наравне с умением распознать собственный гнев.

Узнать себя#

Подходы, собранные в этой главе, разные и нередко спорят друг с другом. Экман, Чиксентмихайи и исследователи «Большой пятёрки» опираются на измерения, Юнг и Берн скорее на клинический опыт и интуицию, Франкл на опыт, который никто не пожелал бы повторить. Научная строгость у них неодинаковая, и читать их стоит по-разному: одних как отчёт, других как карту, которую полезно приложить к своей жизни и посмотреть, где она совпадает с местностью.

Надпись «Познай самого себя» над входом в храм Аполлона в Дельфах встречала каждого, кто шёл за советом к оракулу. Путники ждали предсказания о войне, урожае или браке, а получали сначала задание. Две с половиной тысячи лет спустя психология выдаёт то же задание, только вместе с инструментами: зеркалом для лица, шкалой для характера, пейджером для счастья. Выполнять его по-прежнему приходится самому.