Мы среди животных

Недостающее звено между животным и настоящим человеком, по-видимому, мы сами.

— Конрад Лоренц

Видеоверсия главы · YouTube

Кольцо царя Соломона#

По преданию, у царя Соломона было кольцо, позволявшее понимать язык зверей и птиц. Австрийский зоолог Конрад Лоренц назвал так свою самую известную книгу и пояснил, что кольцо ему не нужно: чтобы понимать животных, достаточно долго и внимательно жить рядом с ними. Лоренц держал у себя дома галок, гусей, собак, рыб и крыс, и его книга полна сцен, которые трудно забыть. Серые гусята, вылупившиеся у него на глазах, приняли его за мать и ходили за ним цепочкой по лугу. С утятами кряквы оказалось сложнее: они признавали «мамой» только того, кто крякает и держится низко, и Лоренцу приходилось часами передвигаться по саду на корточках, не переставая крякать. Однажды он заметил над забором ошарашенные лица прохожих, которые видели взрослого бородатого мужчину, ползущего по траве с утиными звуками, а утят в высокой траве не видели, и Лоренц описывает эту сцену не без удовольствия.

Это явление он назвал запечатлением, импринтингом. В короткий период после рождения у многих животных образ родителя записывается раз и навсегда, и записывается то, что оказалось рядом: гусыня, человек в резиновых сапогах или картонная коробка. Открытие показало, что поведение складывается из врождённых программ, которые ждут определённых стимулов, и из научения, которое эти программы настраивает. Вместе с Николасом Тинбергеном и Карлом фон Фришем, расшифровавшим «танец» пчёл, Лоренц получил в 1973 году Нобелевскую премию за создание этологии — науки о поведении животных в естественной среде.

Галкам в книге отведены лучшие страницы. В галочьей стае строгая иерархия, и Лоренц знал каждую птицу в лицо, по кольцам на лапах. Когда одна из самок низкого ранга обручилась с вожаком, она за один день поднялась на вершину лестницы, и вся стая тут же стала уступать ей дорогу. И вела она себя, по наблюдению Лоренца, с бесцеремонностью выскочки.

Ключ и замок#

Тинберген изучал колюшек, маленьких рыбок, у которых самец в брачный период окрашивается в красный цвет снизу и яростно нападает на других самцов. Оказалось, что он атакует даже грубую деревянную модель, если у неё красное брюхо, и не трогает точное подобие рыбы без красного. Такой сигнал назвали ключевым стимулом. Он открывает замок врождённой программы, и программа запускается целиком.

О врождённых программах задумывался ещё Дарвин. В «Происхождении видов» инстинктам отведена целая глава, и примеры в ней подобраны так, чтобы показать, что и поведение складывается отбором постепенно. Кукушонок, едва вылупившись, выталкивает из гнезда чужие яйца, хотя его никто этому не учил. Муравьи одного вида совершают набеги на гнёзда другого и уносят куколок, которые вырастают рабочими-«рабами». А пчёлы строят шестигранные соты, и Дарвин показывает, что такая форма даёт наибольший объём при наименьшем расходе воска, который пчеле дорого обходится. Пчела не знает геометрии, но поколения тех, кто строил экономнее, выжили чаще.

Роберт Чалдини в «Психологии влияния» начинает разговор об автоматических реакциях с похожего опыта. Индюшка заботится о птенцах, пока слышит их писк «чип-чип», и ей неважно, кто его издаёт. Чучело хорька, её природного врага, вызывает у неё ярость, но стоит спрятать в чучело магнитофон с записью этого писка, и индюшка принимает хорька под крыло. Продавцы и рекламщики, как показывает Чалдини, научились включать наши автоматические реакции так же: ссылкой на дефицит, авторитет, бесплатный подарок, после которого трудно не ответить услугой.

Люди устроены похоже, хотя сложнее. Лоренц заметил, что нас умиляют большая голова, крупные глаза, круглые щёки и неуклюжие движения, то есть черты детёныша. Эту «детскую схему» используют художники мультфильмов, производители игрушек и, как выяснилось позже, эволюция собак, которых люди тысячелетиями отбирали за милую морду.

Другую половину картины, научение, в те же годы изучали в Петербурге. Иван Павлов, получивший Нобелевскую премию за работы о пищеварении, заметил, что у подопытных собак слюна начинает течь раньше, чем им дают еду, при виде служителя или звуке его шагов. Из этой помехи он сделал метод. Если перед кормлением много раз включать звонок или метроном, собака начинает выделять слюну на один сигнал. В книге «О работе головного мозга» Павлов описывает, как такие условные рефлексы вырабатываются, угасают и снова восстанавливаются. Лоренц показал, что в животном уже есть от рождения, Павлов — как опыт дописывает к этому новое.

Агрессия#

В книге «Агрессия, или Так называемое зло» Лоренц задал неудобный вопрос: зачем животным агрессия внутри собственного вида? Его ответ: она распределяет особей по территории, отбирает сильнейших для размножения и строит иерархию, которая уменьшает число драк. Но вместе с агрессией эволюция создала и тормоза. Волк, проигравший схватку, подставляет победителю шею, и тот не может укусить. Вооружённые хищники, способные убить соперника одним ударом, обладают самыми надёжными запретами.

Беда человека, по Лоренцу, в том, что природа не дала ему ни клыков, ни когтей, и поэтому не снабдила сильным тормозом. Слабому существу он не был нужен. Потом человек изобрёл оружие, сначала камень, а затем бомбу, и сила удара выросла несоизмеримо, а тормоз остался прежним, рассчитанным на кулак. Лётчик, сбрасывающий бомбу, не видит глаз тех, кого убивает, и врождённое сострадание не срабатывает. Многие выводы Лоренца позже оспорили, особенно мысль о том, что агрессия копится, как пар в котле, и требует выхода. Но вопрос о несоответствии древних инстинктов и новых возможностей остался одним из главных вопросов о человеке.

Почему тогда животные дерутся «по правилам», а не насмерть? Докинз в «Эгоистичном гене» отвечает на это с помощью теории игр, которую в биологию принёс Джон Мейнард Смит. Пусть в популяции есть «ястребы», всегда дерущиеся до конца, и «голуби», которые грозят, но при настоящей атаке отступают. Если вокруг одни голуби, ястреб выигрывает каждую стычку и быстро размножается. Если вокруг одни ястребы, они калечат друг друга, и уступчивый голубь живёт дольше. В итоге популяция приходит к устойчивой смеси, которую ни одна стратегия не может вытеснить. Мейнард Смит назвал такое равновесие эволюционно стабильной стратегией. Ритуальные поединки, рога, которыми бодаются, но не пронзают, оказываются расчётом, а не благородством.

Голая обезьяна в зверинце#

Десмонд Моррис в 1967 году взглянул на человека так, как зоолог смотрит на любой другой вид. «Голая обезьяна» начинается с того, что из почти двухсот видов обезьян только один лишён шерсти и называет себя человеком разумным. Моррис описывает, как этот вид добывает пищу, ухаживает за самками, воспитывает потомство, дерётся и успокаивается, и находит в городских привычках отголоски жизни стайного охотника в саванне.

Книга вызвала скандал и многое упростила, но её подход оказался плодотворным. Моррис показал, как много в нашем поведении идёт от тела и от эволюционной истории. Мы улыбаемся, обнажая зубы, но делаем это без угрозы, в знак мирных намерений. Мы тянемся к собеседнику, когда заинтересованы, и отклоняемся, когда хотим уйти. Мы ухаживаем друг за другом, как обезьяны перебирают шерсть, только вместо вычёсывания разговариваем о погоде. Эти наблюдения потом легли в основу множества книг о языке тела.

Через два года Моррис выпустил продолжение, «Людской зверинец», и само название в нём главный тезис. Город, по Моррису, вовсе не каменные джунгли: в джунглях звери живут свободно и без тесноты. Город похож на зоопарк. Работая в Лондонском зоопарке, Моррис видел, что животные в тесных клетках ведут себя так, как никогда не ведут себя на воле: выщипывают себе шерсть, бесконечно ходят по кругу, нападают на детёнышей, переедают. И он находит у горожан, запертых в толпе незнакомцев, те же симптомы скученности, от бессмысленной агрессии до навязчивых ритуалов.

Непослушное дитя биосферы#

Виктор Дольник, петербургский орнитолог, написал «Непослушное дитя биосферы», одну из лучших книг о человеке с точки зрения этологии. Он рассматривает многие наши проблемы как следствие того, что инстинкты, сложившиеся для жизни небольшими группами охотников и собирателей, работают в мире мегаполисов, государств и массовых коммуникаций.

Дольник разбирает иерархию. У стайных животных всегда есть ранговая лестница, и особи постоянно проверяют своё место на ней. Люди, по его наблюдениям, делают то же самое: в школьном классе, в армии, в офисе, в дворовой компании. Мальчишеские банды у него похожи на группы молодых самцов у обезьян. Выражения вроде «потерять лицо» или «смотреть сверху вниз» прямо описывают позы доминирования и подчинения. Дольник пишет с иронией и не превращает людей в зверей, а напоминает, что понимать свою биологию полезно тому, кто хочет ею управлять.

Офис здесь подходит в качестве примера лучше всего. Голландский автор Патрик ван Вен в книге «Help! Мой босс — обезьяна!» переносит взгляд приматолога на работу: борьба за статус, временные союзы, демонстрации силы на совещаниях и примирения в курилке выглядят у него знакомо каждому, кто видел стаю шимпанзе. Редьярд Киплинг задолго до этологов придумал для своих волков «Закон Джунглей», свод правил стаи, где у каждого есть место и обязанности, а Совет у Скалы решает, кого принять. Сказка оказалась ближе к зоологии, чем многие трактаты своего времени.

Как далеко заходит эта политика у наших ближайших родственников, показал Франс де Вааль, много лет наблюдавший колонию шимпанзе в зоопарке голландского Арнема. Власть там держалась не на одной силе. Самцы заключали союзы, предавали союзников, поддерживали слабого против сильного, чтобы тот потом поддержал их, задабривали самок и улаживали чужие ссоры, чтобы выглядеть миротворцами. Свою книгу де Вааль так и назвал, «Политика у шимпанзе», и в Америке её раздавали новичкам-конгрессменам как учебник.

Стресс зебры#

Роберт Сапольски, нейробиолог из Стэнфорда, больше двадцати лет каждое лето жил в Кении среди стаи павианов и брал у них анализы крови. Его книга «Почему у зебр не бывает инфаркта» объясняет, чем наш стресс отличается от стресса животного.

Когда на зебру бросается лев, организм мгновенно мобилизуется. Выбрасываются адреналин и кортизол, учащается пульс, кровь приливает к мышцам, пищеварение и иммунитет временно отключаются: зачем думать о завтрашнем обеде, если сейчас можно стать обедом самому. Через несколько минут всё кончено. Зебра либо убежала, либо погибла, и в любом случае стресс прекратился. Человек включает ту же систему из-за ипотеки, начальника, пробок и тревоги о будущем, и включает её месяцами. Реакция, созданная для короткого рывка, становится хронической и подтачивает сердце, сосуды, иммунитет, память и сон.

Павианы Сапольски показали, что стресс сильно зависит от положения в иерархии. У низкоранговых самцов уровень гормонов стресса выше, а здоровье хуже. Но важно не одно место на лестнице. Особенно тяжело тем, у кого нет предсказуемости, контроля и друзей, с кем можно снять напряжение. Однажды большая часть самых агрессивных самцов в стае погибла от туберкулёза: они отбивали у других объедки на свалке туристической гостиницы и съели заражённое мясо. Культура стаи после этого изменилась. Она стала заметно спокойнее и сохраняла этот стиль годами, даже когда пришли новые самцы. Сапольски увидел в этом надежду: даже у приматов поведение не предопределено генами полностью.

В большой книге «Биология добра и зла» Сапольски применяет тот же подход к человеческому поведению вообще. Чтобы понять любой поступок, говорит он, надо посмотреть, что происходило в мозге за секунду до него, какие гормоны действовали за часы, что пережил человек за годы, какие гены он унаследовал и в какой культуре вырос. Простые объяснения вроде «он просто злой» или «виноваты гены» почти всегда неверны.

Сотрудничество и эмпатия#

Если судить по детским книжкам про джунгли, природа — арена беспощадной борьбы. Приматологи, и прежде всех Франс де Вааль, на которого часто ссылается Сапольски, показывают обратное. У них животные мирятся после драк, утешают пострадавших, делятся едой и возмущаются несправедливостью. В знаменитом опыте две обезьяны капуцина выполняют одинаковое задание. Одна получает за это огурец, другая виноград. Обделённая, увидев несправедливость, швыряет огурец в экспериментатора. Чувство справедливости, по де Ваалю, древнее людей.

Бонобо, близкие родственники шимпанзе, решают конфликты не дракой, а примирением и ласками, а верховодят у них самки. Шимпанзе воюют, бонобо нет. Мы одинаково близки к обоим видам, и в нас, по де Ваалю, живут обе обезьяны. Сапольски в сборнике «Игры тестостерона» разбирает популярный миф о том, что тестостерон «вызывает» агрессию. Гормон скорее усиливает то, что уже готово проявиться. Если обезьяне, стоящей в иерархии третьей, ввести тестостерон, она не становится агрессивнее к первой и второй, а только к четвёртой и пятой. Биология задаёт громкость, социальный контекст выбирает мелодию.

То же самое Сапольски показывает в «Биологии добра и зла» на окситоцине, который в популярных статьях называют «гормоном любви». Он действительно усиливает привязанность матери к детёнышу и доверие между партнёрами. Но опыты с людьми показали и обратную сторону: под действием окситоцина человек охотнее сотрудничает со «своими» и одновременно становится холоднее и подозрительнее к «чужим». Гормон доброты оказался гормоном своей стаи, и отсюда видно, что эмпатия у приматов с самого начала была избирательной: она греет своих и охотно отворачивается от остальных.

Чужими глазами#

Литература давно пробует взглянуть на мир глазами зверя. Джек Лондон написал две повести, зеркальные друг другу. В «Зове предков» домашний пёс Бак, украденный и проданный на север, на Клондайк, учится «закону дубины и клыка» и вспоминает в себе волка. В «Белом клыке» путь обратный: волчонок, родившийся в дикой природе, постепенно узнаёт мир людей. Лондон не наделяет животных человеческой речью и мыслями, он показывает, как опыт день за днём лепит поведение из инстинкта, и в этом он удивительно близок к этологам, которые придут позже.

Обратный опыт поставил Даниел Киз в «Цветах для Элджернона». Рядом с человеком, чей разум растёт после операции, живёт мышь Элджернон, прошедшая ту же процедуру, и её судьба становится зеркалом для его собственной. А в «Собачьем сердце» Булгакова пёс превращается в человека, и выясняется, что стать человеком гораздо труднее, чем обрести человеческое тело. Обе книги спрашивают о том же, о чём и этологи: где проходит граница и что делает нас людьми.

Бывает и совсем лёгкий взгляд на ту же тему. Роберт Хайнлайн начинает «Дверь в лето» с кота Петрония, который зимой обходит все двери дома в уверенности, что хоть одна из них ведёт в лето. Хозяин послушно открывает ему двери одну за другой. Кошачье упрямство, которое любой владелец кота узнает сразу, становится у Хайнлайна образом человеческой надежды, и этолог сказал бы, что в этой шутке есть правда: врождённая программа поиска не отключается оттого, что поиск уже много раз оказался неудачным.

Животное, которое рассказывает истории#

Чем же человек отличается от других животных? Каждый раз, когда называли решающее отличие, его находили у кого-нибудь ещё. Орудия делают шимпанзе и вороны: новокаледонская ворона по кличке Бетти в оксфордской лаборатории однажды сама согнула прямую проволоку в крючок, чтобы достать из трубки корзинку с едой. Культура, то есть навыки, передаваемые обучением, есть у китов и обезьян. Самосознание, проверяемое тестом с зеркалом, есть у слонов, дельфинов и сорок. Отличие людей скорее в масштабе: в языке с бесконечным числом возможных фраз, в накоплении знаний на протяжении тысяч лет, в способности сотрудничать с миллионами незнакомцев ради общих целей.

Этология не принижает человека, когда показывает, как много у нас общего с животными. Она помогает увидеть, откуда берутся наши реакции, и тогда становится возможно выбирать, следовать им или нет. Гусёнок не может перестать следовать за Лоренцем. Человек, узнавший о запечатлении, уже может задуматься, за кем он идёт и почему.