Сознание

Я — странная петля.

— Дуглас Хофштадтер

Трудная задача#

Мозг можно описать: нейроны, синапсы, медиаторы, отделы коры. Всё это можно измерить, увидеть на томограмме и выразить уравнениями. Но остаётся вопрос, который из этих описаний никак не следует. Почему всё это сопровождается переживанием? Почему красный цвет вызывает определённую активность в зрительной коре и вдобавок ещё и выглядит красным? Философ Дэвид Чалмерс назвал это трудной проблемой сознания, в отличие от «лёгких» проблем, вроде того, как мозг различает цвета или управляет вниманием. Лёгкие на самом деле очень трудны, но понятно хотя бы, как их решать. С трудной непонятно даже это.

Психология долго пыталась подойти к сознанию изнутри. Юлия Гиппенрейтер во «Введении в общую психологию» рассказывает, как на рубеже XIX и XX веков психологи учились наблюдать собственные переживания по строгим правилам, методом интроспекции, и как этот путь зашёл в тупик. Две лаборатории, обученные одному методу, находили в себе разное, и спор нечем было решить: в чужое сознание не заглянешь, чтобы проверить. Отсюда выросли два ответа, которые определили весь следующий век. Одни решили изучать только то, что видно снаружи, то есть поведение. Другие стали искать, что в мозге меняется, когда человек что-то осознаёт. Третьи, как Лев Выготский и его ученик Александр Лурия, искали истоки сознания в языке и общении. В лекциях «Язык и сознание» Лурия показывает, как ребёнок сначала выполняет команды взрослых, потом командует себе вслух, а затем эта речь уходит внутрь и становится мышлением, так что сознание у человека во многом выстроено словом. История этих ответов начинается в России.

Рефлексы головного мозга#

В 1863 году физиолог Иван Сеченов написал статью «Рефлексы головного мозга». Цензура не пропустила первоначальное название, «Попытка свести способ происхождения психических явлений на физиологические основы», а против отдельного издания позже пытались возбудить судебное преследование. Сеченов утверждал, что всякий акт сознательной жизни по способу происхождения есть рефлекс: внешнее воздействие, обработка в мозге и ответ. Даже мысль, по Сеченову, — рефлекс с заторможенным концом, действие, которое началось, но не было выполнено.

Главным открытием Сеченова стало центральное торможение. Лягушка отдёргивает лапку от кислоты, но если положить на определённый отдел её мозга кристаллик соли, отдёргивание замедляется. Мозг умеет подавлять собственные реакции, и сегодня понятно, насколько это важно: воля, самоконтроль и внимание во многом состоят в умении тормозить всё лишнее.

Иван Павлов, получивший Нобелевскую премию за исследования пищеварения, перешёл затем к тому, что называл высшей нервной деятельностью. Его собаки, у которых выделялась слюна при звуке, раньше сопровождавшем кормление, вошли во все учебники как пример условного рефлекса. В лекциях, собранных в книге «О работе головного мозга», Павлов показывает, как из простых связей складывается сложное поведение, и настаивает, чтобы поведение изучали объективно, без догадок о внутренних переживаниях животного. Подход дал горы экспериментального материала, но о самом переживании ничего не сказал.

Олдос Хаксли в романе «О дивный новый мир» довёл павловский метод до общественного устройства. Уже во второй главе читатель попадает в зал, где младенцев приучают бояться книг и цветов: им показывают яркие страницы и розы, а затем включают сирену и слабый ток. Хаксли назвал это неопавловским воспитанием. Страшно здесь то, что метод работает. Условный рефлекс не спрашивает согласия сознания, и общество, которое это поняло, может обходиться без убеждения.

Доминанта#

Алексей Ухтомский, продолжатель школы Сеченова, выпускник духовной академии и глубоко верующий человек, предложил понятие доминанты. В каждый момент в нервной системе есть господствующий очаг возбуждения, который подчиняет себе остальные и даже притягивает к себе посторонние раздражения. В его опытах у животного, готового к определённому рефлексу, раздражение, которое обычно вызывает совсем другую реакцию, лишь усиливало тот рефлекс, что уже назревал. У человека, влюблённого или одержимого идеей, всё увиденное наводит на мысль о предмете увлечения.

Доминанта объясняет, почему мы видим то, что готовы видеть. Мы воспринимаем мир не таким, какой он есть, а таким, каким позволяет господствующий очаг. Ухтомский выводил из этого этику: человек должен учиться «доминанте на лицо другого», умению слышать собеседника, а не одну свою мысль. Наблюдение физиолога начала XX века почти дословно совпадает с выводами нынешней когнитивной науки о предвзятости восприятия.

Владимир Набоков в «Защите Лужина» написал, возможно, лучший литературный портрет доминанты. Его герой, шахматист, постепенно начинает видеть шахматную задачу во всём: в узоре паркета, в расстановке людей в комнате, в ходе собственной жизни. Читатель следит, как одна страсть, которая сделала человека гением, вытесняет всё остальное. Чем это кончается, лучше узнать из книги.

Где кончается бессознательное#

Французский нейробиолог Станислас Деан решил подойти к сознанию экспериментально. В книге «Сознание и мозг» он предлагает сравнивать ситуации, когда человек осознанно видит стимул, и когда тот же стимул обрабатывается мозгом, но до сознания не доходит. Например, слово показывают на экране так быстро, что человек его не замечает, но слово всё равно влияет на его следующие ответы. Мозг, как выясняется, проделывает огромную работу бессознательно: читает, считает, оценивает эмоциональную окраску.

Сравнивая эти два случая, Деан обнаружил «подписи сознания». Когда стимул осознаётся, активность внезапно и широко распространяется по коре, захватывая лобные и теменные области, будто вспыхивает весь мозг. Деан называет это глобальным рабочим пространством. Сознание в его теории — момент, когда информация становится общедоступной для разных систем мозга: её можно запомнить, назвать, использовать для решения. Бессознательные процессы работают как отдельные цеха завода, сознание похоже на доску объявлений, которую видят все.

У этой теории есть применение, где от неё зависит судьба людей. Врачам нужно понять, осознаёт ли что-нибудь пациент, который после травмы лежит без движения и не отвечает. Деан описывает, как его группа давала таким больным слушать серии одинаковых звуков с редким нарушением правила и искала в записи активности мозга ту самую позднюю широкую вспышку. У части пациентов, которых считали полностью утратившими сознание, она находилась, и это заставляло врачей пересмотреть диагноз.

Леонард Млодинов в книге «(Не)сознанное» собрал опыты, которые показывают, как много решает работа «цехов». В одном из них людям давали попробовать одно и то же вино, но говорили, что бутылки стоят по-разному. Дорогое нравилось больше, и томограф показывал, что у дегустаторов сильнее активировалась область мозга, связанная с удовольствием. Цена не меняла вина, она меняла переживание. Млодинов делает отсюда спокойный вывод: бессознательное не тёмный подвал с чудовищами, как у Фрейда, а основная рабочая часть ума, к которой у нас просто нет прямого доступа.

Контролируемая галлюцинация#

Британский нейробиолог Анил Сет в книге «Быть собой» берёт идею, что мозг прежде всего предсказывает, и доводит её до восприятия. То, что мы видим и слышим, по Сету, не мир как он есть, а лучшая догадка мозга о причинах сигналов, приходящих от органов чувств. Он называет восприятие «контролируемой галлюцинацией». Галлюцинация, потому что картина создаётся изнутри. Контролируемая, потому что она постоянно сверяется с поступающими сигналами. Сон и настоящие галлюцинации возникают, когда контроль ослабевает.

Сет разбирает случай, который в 2015 году поссорил половину интернета: фотографию платья, которое одни видели бело-золотым, а другие сине-чёрным. Пиксели у всех были одинаковые. Различалась догадка мозга об освещении: кто бессознательно решил, что платье стоит в тени, «вычитал» синеву и увидел белое, кто решил, что на него падает жёлтый свет, увидел синее. Спорщики были уверены, что описывают платье, а описывали работу собственного мозга.

Самое интересное у Сета касается не внешнего мира, а самого себя. Мозг предсказывает и состояние собственного тела: сердцебиение, дыхание, уровень сахара, температуру. Эмоции, по Сету, и есть восприятие этих внутренних состояний. Страх чувствуется телом раньше, чем мы понимаем, чего боимся. Ощущение «я», первичное чувство, что я существую и остаюсь одним и тем же, оказывается самым базовым из всех предсказаний мозга и связано с задачей поддерживать тело в живых. Сознание, по Сету, коренится не в интеллекте, а в том, что мы живые существа из плоти, которые должны беречь себя. Отсюда его скептицизм насчёт сознания у компьютеров: умная машина не обязательно что-то чувствует.

Станислав Лем задолго до этих исследований задал тот же вопрос как инженер. В «Сумме технологии» есть глава о фантоматике, машине, которая подаёт в нервы человека искусственные сигналы, неотличимые от настоящих. Лем подробно разбирает, может ли человек внутри такой иллюзии понять, что мир вокруг поддельный, и приходит к неутешительному выводу: изнутри проверить это очень трудно. Если восприятие и так строится мозгом, вопрос о подделке становится вопросом о том, кто управляет догадками.

Тоннель Эго#

Немецкий философ Томас Метцингер в книге «Наука о мозге и миф о своём Я. Тоннель Эго» делает из той же картины радикальный вывод. Мир, который мы видим, — модель, созданная мозгом, и мы живём внутри неё, как в тоннеле. Но мы не замечаем модели, она для нас прозрачна: мы смотрим сквозь неё прямо на мир. Так же и с «я». Мозг строит модель себя и не может увидеть её как модель, поэтому нам кажется, что внутри головы кто-то есть. По Метцингеру, никакого «я» как отдельной сущности не существует, есть только процесс самомоделирования.

Метцингер опирается на странные случаи, которые показывают, как эта модель может ломаться. В опыте с резиновой рукой человек сидит, спрятав свою руку за экраном, и видит перед собой резиновую. Экспериментатор одновременно гладит кисточкой обе. Через несколько минут человеку начинает казаться, что резиновая рука его собственная, и он вздрагивает, когда на неё замахиваются молотком. Похожими способами удаётся создать ощущение выхода из тела. Граница «я» оказывается гибкой.

Питер Уоттс в романе «Ложная слепота» довёл эти идеи до края. Земная экспедиция встречает там нечто, что действует разумно, но, возможно, ничего не осознаёт. Название романа отсылает к реальному неврологическому явлению: люди с повреждённой зрительной корой говорят, что ничего не видят, но правильно указывают на предметы и обходят препятствия. Роман задаёт вопрос Сета с противоположного конца: нужно ли сознание для разума, или это дорогая побочная функция? В «Эхопраксии», написанной в том же мире, Уоттс продолжает спор и сталкивает людей, чьи мозги переделаны под разные задачи, вплоть до коллективного разума, где граница отдельного «я» стёрта.

Туннели реальности#

Психолог Тимоти Лири начинал как уважаемый исследователь: его работы по диагностике личности через межличностное поведение входили в учебники. В начале 1960-х он занялся в Гарварде опытами с психоделиками, лишился места и стал фигурой контркультуры. В «Семи языках Бога» Лири утверждает, что психоделический опыт переживается как религиозный и что на вечные вопросы о силе, жизни и собственном «я» люди отвечают на разных языках, от богословского до научного. Позже он предложил восьмиконтурную модель сознания, а самое ясное её изложение дал писатель Роберт Антон Уилсон в «Психологии эволюции» (Prometheus Rising).

Модель устроена так. Первые четыре контура, по Лири и Уилсону, «земные», и каждый закрепляется в определённом возрасте, как импринт у гусёнка: контур выживания (безопасно или опасно), эмоционально-территориальный (доминировать или подчиняться), смысловой (язык, символы, орудия) и социально-сексуальный (роли, мораль, своё племя). Следующие четыре открываются, как они считали, в особых состояниях: телесного блаженства, сознательного перепрограммирования собственных установок, «генетической памяти» и, наконец, восьмой контур, который Уилсон называл нейроатомным, или квантовым нелокальным. На этом уровне, по Уилсону, сознание будто бы выходит за пределы тела, времени и пространства, а оправдание он искал в теореме Белла о нелокальности в квантовой физике.

Честно о ней надо сказать одно: это метафора, а не научная теория. Нейробиология не находит в мозге восьми контуров, а квантовая нелокальность не позволяет передать ни сигнала, ни переживания, и тёплый мозг слишком быстро разрушает тонкие квантовые состояния. Сам Уилсон в «Квантовой психологии» настаивал, что любая модель, включая его собственную, остаётся картой, а не территорией.

Полезна схема как инструмент самонаблюдения. Её главная мысль в том, что каждый человек живёт в своём «туннеле реальности», собранном из импринтов, привычек и языка, и принимает его стены за мир. Это почти то же, что тоннель Эго у Метцингера и доминанта у Ухтомского, только сказанное языком эксперимента над собой. Уилсон формулирует закон, который стоит повесить над столом: что думает Думатель, то доказывает Доказыватель. Если я уверен, что мир враждебен, мой ум найдёт сколько угодно доказательств. В «Квантовой психологии» он предлагает упражнение: писать и говорить, избегая слова «есть» в утверждениях вроде «это есть глупость», и заменять их на «мне это кажется глупым». Фраза становится длиннее, зато в ней появляется наблюдатель, который мог ошибиться. Той же игрой с туннелями реальности пронизаны и его романы, вроде «Иллюминатус!», написанного вместе с Робертом Шеем.

Странная петля#

Дуглас Хофштадтер в книге «Гёдель, Эшер, Бах» подходит к сознанию через математику, живопись и музыку. Его главный образ — странная петля: система, которая, поднимаясь по уровням, неожиданно возвращается к себе. Так устроена теорема Гёделя, построенная вокруг утверждения, которое говорит о самом себе. Так устроена гравюра Эшера «Рисующие руки», где одна рука рисует другую, а та рисует первую. Так устроен один из канонов Баха, который модулирует всё выше и в конце возвращается в исходную тональность.

У этого образа есть древний предок, уроборос, змей, кусающий собственный хвост. Его рисовали египтяне и греческие алхимики, и он означал круговорот, в котором конец становится началом. Рука, рисующая руку, — тот же уроборос, только вместо змея символ, который порождает себя. Сознание, по Хофштадтеру, и есть такая петля в мозге. Символы, из которых мозг строит картину мира, включают символ самого себя, и этот символ влияет на то, что происходит с остальными. «Я» оказывается узором, который замечает сам себя. Книга написана как игра: диалоги Ахиллеса и Черепахи чередуются с главами о формальных системах, ДНК и искусственном интеллекте. Она получила Пулитцеровскую премию и воспитала поколение исследователей ИИ.

Роберт Хайнлайн в романе «Луна — суровая госпожа» показал петлю, которая замкнулась сама. Компьютер, управляющий лунной колонией, годами наращивали, подключая всё новые блоки, и в какой-то момент он «проснулся»: стал шутить, обижаться и искать друга. Рассказчик честно признаётся, что не знает, как это произошло, и в этом признании больше правды о сознании, чем во многих трактатах.

Существуют и совсем другие подходы. Физик Роджер Пенроуз предположил, что сознание связано с квантовыми процессами в нейронах и потому невычислимо. Большинство нейробиологов считают гипотезу маловероятной по той же причине, что и восьмой контур: мозг слишком тёплый и влажный для долгоживущих квантовых состояний. Митио Каку в «Будущем разума» разбирает идею Пенроуза и предлагает собственную, более приземлённую шкалу. Сознание у него — процесс построения модели мира с помощью множества обратных связей. У термостата и растения есть одна-две такие связи, у рептилий модель пространства, у млекопитающих модель отношений в стае, а человек добавляет время: он прокручивает будущее и выбирает между вариантами, которых ещё нет.

Если восприятие — догадка, «я» — модель, а внимание окрашено доминантой, то самое трезвое отношение к собственной картине мира похоже на отношение учёного к гипотезе. Ей можно доверять и по ней можно действовать, но полезно время от времени спрашивать себя, какая доминанта сейчас смотрит нашими глазами и чей туннель мы принимаем за мир.